— Ах, ты ж старая ты курва, — восхищаясь своей догадкой, сказал Марко. — Ты покровительствуешь принцу Темуру. Ты снюхалась с моим дядей на почве вашей обоюдной любви к наследнику.
Кормилица попыталась спрятать глаза, Марко схватил её за плечи и развернул к себе, заглядывая в лицо.
— Ты пытаешься убить государя, чтобы возвести на трон его старшего сына! Но почему?! Что такого пообещал тебе Темур? Что такого он может дать, чего не может дать тебе выкормленный тобою император?
— Темур прекратит эту бесконечную войну, — ответила Хоахчин.
— Хубилай — великий воин, но он не может остановиться. Он не может править мирной страной. Собственно говоря, он и воюет потому, что не представляет, что нужно делать с империей, когда она покоится в мире. Посему, пока он жив, войне не будет конца.
— А тебе-то что?
— Я устала. Устала ждать, устала бояться, устала хоронить. Устала опасаться подвоха, устала от угрозы бунта. Мне раньше казалось, что это боязливое ожидание, вся эта нервотрёпка — вполне естественное состояние для того, кто обладает властью. Что все эти чувства и есть то, что называют бременем власти. Но чем дольше я живу здесь, тем больше я понимаю, что настоящая власть — в гармонии. До нашего вторжения Срединное царство славилось незыблемостью. И это правильно. Темур вернёт эту незыблемость. Он восстановит всё, что мы разрушили.
— Он же мунгал! Не просто мунгал — чистокровный чингизид.
— Да. Но только чужеземец может так сильно влюбиться в эту культуру и так тонко чувствовать её, при всей своей любви сохраняя трезвый взгляд со стороны. Темур — хороший мальчик.
Марко прошёлся, бессознательно вынул из курительницы дымящуюся палочку и слегка покачал ею, глядя, как кольца плотного, почти живого дыма скользят по воздуху, нехотя разваливаясь на отдельные серые нити, белеющие в сумеречном свете. Темур. Ему ведь, должно быть, уже за сорок. А будущее неясно. Если бы император поручил ему управление каким-нибудь улусом, его честолюбие, может быть, слегка бы успокоилось. Неужели нет способа как-то отвести пар, клокочущий в наследнике? Но Хубилай почему-то не доверяет ему. Хм, а кому он вообще доверяет?
— А что Тоган? — спросил Марко, прекрасно понимая, что его собственные позиции очень уязвимы, и приход Темура к власти неминуемо означает его собственную гибель.
— Тоган? Мелкий глист! — презрительно сморщилась Хоахчин.
— Узнаю эти слова, — усмехнулся про себя Марко.
— Тоган зальёт страну кровью, — сказала кормилица. — Большинство считает страсть Темура преступной и постыдной. Но Темур умеет любить. А Тоган умеет только ненавидеть. Он ненавидит мунгал за смерть своей матери-катаянки, ненавидит катайцев за то, что они так легко сдались, ненавидит отца за то, что ему самому никогда не стать таким же, как император, но главное — он смертельно ненавидит себя самого. И за всё это он начнёт мстить. Я помню его с рождения, он всегда был засранцем и негодником. Однажды я выпорола его за то, что он мучал ягнят. Ему доставляло удовольствие пытать тех, кто слабее него. И сколько бы я ни порола его, эта страсть издеваться над слабыми так в нём и осталась. Возведи его на трон, и вся страна превратится в баранье стадо, которое он поведёт на бойню.
— Ты отчасти права. Но твой план обречён на провал, — усмехнулся Марко.
— Ты не убьёшь меня. Если бы ты действительно собирался меня казнить, то уже бы это сделал.
— Тебе помешаю не я.
— Кто же? Тоган?
— Нет. Старший брат. Чиншин.
— Ха-ха-ха, — грубо, по-мужски засмеялась Хоахчин, но в этой грубости присутствовала та нотка нарочитости, которая ясно дала Марку понять: он попал точно в цель. Осталось лишь дожать своё.
— Ты морочишь мне голову, мальчишка! — сказала кормилица, всё ещё слегка натужно улыбаясь. — Чиншин давно мёртв.
— Чиншин — жив, — с расстановкой сказал Марко, буравя взглядом карие глаза Хоахчин.
Он решил держать паузу столько, сколько это вообще возможно. Она должна сломаться. Должна.
— Этого не может быть, — неуверенно сказала Хоахчин. — Я видела его тело. Он умер во время приступа падучей, это известно всем.
— А как близко ты видела тело? Помнишь ли ты, как его сжигали? Ясно ли ты видела лицо трупа, когда его охватил огонь?
Марко приблизил лицо к глазам кормилицы. Там полыхал ужас.
— Его ведь несли на высоченных носилках, достойных императорского отпрыска? — продолжал давить Марко. — Как хорошо ты разглядела его?
Хоахчин молчала, сжав рот в одну линию. Но глаза выдавали всё, что в этот момент происходило в её душе.