Марко быстро перебежал двор, по-вороньи тяжело перепрыгивая через валяющихся стражников и с тревогой ощущая колебания тела на плече в те минуты, когда его прыжки отдавались в животе Чиншина гулким внутренним чмоканьем. Выйдя за ворота, он с удовлетворением отметил, что пугающее, мерзкое чувство холода и ощущение загустения воздуха почти прошли. Он дошёл до поворота, где одиноко стояла опустевшая лисья арба без возницы, явно поспешившего исполнить роль прислуги на отвратительном пиршестве в усадьбе. Рядом с арбой растерянно пасся Марков жеребчик, шлея распуталась и висела как сопля, но невидимая любовная нить всё ещё привязывала его к кобыле, потерявшей к нему всякий интерес. Марко присвистнул, подав условный знак, и конёк, радостно кивая, поскакал к нему как жеребёнок, но, не добежав буквально несколько локтей, внезапно озадаченно плюхнулся на круп, мотая головой. Постепенно в его глазах проявлялся испуг. Он поднялся неуклюжим рывком, визгливо заржал, но Марко снова засвистел, приговаривая: нунунумойхороший, ненужно, ненужнобояться, всёхорошомоярадость, айтымойкрасавчик, эточейтакойхулиган, соскучилсятыпохозяинубратишка? Жеребчик поуспокоился, сливово косясь на свёрток, вокруг которого паутиной вились бесчисленные завитки песка. Марко хекнул, перевалил Чиншина через холку, взлетел в седло и дал коньку шенкелей, желая поскорей убраться из этого проклятого места. Жеребчик рванул было на дыбки, но Марко одеревеневшей рукой ухватил поводья, похлопал конька по шее, забалтывая его, убаюкивая старушечьими ласковыми полупричитаниями, и тот понёсся по большаку, копытами выбивая из камней искры, долго не затухающие в тёмном воздухе.
Преодолев очередной поворот, Марко проверил ременную петлю, удерживающую тело поперёк холки, и подумал, что при такой тряске Чиншин может получить повреждения. Он спешился, распеленал тело, осмотрел его, хмыкнул, снова спеленал, взгромоздился на жеребчика и аккуратно потрусил назад к усадьбе, вспомнив, что краем глаза видел на дворе лёгкую повозку. Через полчаса он привязал коня к полураспахну- тым воротам, подобрал тяжеленную алебарду, обронённую кем-то из стражников, и, крадучись, прошёл во двор. Коляска оказалась лёгкой, хвала небесам. Опасаясь положить алебарду, Марко впрягся в повозку и тихонько выкатил её за ворота, поминутно оглядываясь, как вор. Аккуратно смотанная упряжь лежала тут же, под кошмой. И вскоре Марко, ласково понукая конька, уже катился по большаку в ночную темноту, представив жеребчику самому разбирать дорогу. Колёса слегка поскрипывали, Марко зевнул и уронил подбородок на грудь.
Проснулся он от того, что утренний влажный холодок укусил его за оголившийся загривок. Жеребчик еле плёлся, утомившийся, но упорный, как заводная деревянная игрушка. До желанной бамбуковой рощи оставалось совсем недолго, Марко решил не давать коню воли, прищёлкнул поводьями, и жеребчик, обиженно тряхнув головой, потрусил чуть быстрее.
Мохнатые лесистые горбы холмов становились всё выше, и через пару часов полудрёмы коляска подъехала к намеченной стоянке. Марко выпряг жеребчика, перекинул поводья через плечо, слегка прихватив узлом, чтобы не скатывались, взвалил тело на другое плечо и, раскорячившись, как утка, вразвалку почавкал быстро намокающими сапогами по лиственному ковру, напитавшемуся утренней росой. Дойдя до известнякового столба с уютной пещеркой, он воровато оглянулся по сторонам, свалил тело в пещерке, стараясь не ударить его о землю, быстро стреножил коня и вернулся к повозке. Дорога стелилась сквозь утренний туман серым длинным языком. Ни единого звука. Марко подхватил оглобли и затолкал повозку в кювет, небрежно схоронив её между высоких зарослей орляка, слегка припорошив листвой; высунул голову из зарослей, снова осмотрел дорогу и на цыпочках перебежал мощёный ручей, струящийся вдаль на север. Добежал до пещерки. Сел на песчаное донце. Достал баклажку и с удовольствием отпил ледяной сладкой водицы, стараясь не выхлебать всё за раз. Потом вспомнил про запрудку рядом, выбрался наружу, пополнил баклажку, разделся по пояс, наспех обмылся, стараясь не шуметь, хотя желание поплескаться и пофыркать терзало просто невыносимо. Кое-как прополоскал верхнюю куртку, срубил две ветки, растянул куртку крестом и воткнул под камень, стараясь расположить её в солнечном пятне, уже начинавшем проступать сквозь воздушную крону на небольшом пролыске. Обмыл стилет. Воткнул в корягу, торчащую рядом, и освободил тело императорского сына от сделанного наспех савана.