хор мириад голосов немедленно оглушил его. Сливавшиеся в многоголосый ветер, эти голоса ныли, стонали, звали, кричали, ревели, грозили, гудели, насыщенное ими пространство вдруг сгустилось до состояния желе, и куда бы Марко ни повернул голову, его преследовали раздирающие перепонки голоса неисчислимых духов. Мощь их оказалась такова, что они проникали даже не в уши, не в голову, а куда-то в середину тела. Их оказалось столько, что Марко ощутил себя винным мехом, который сейчас лопнет, не выдержав давления.
он быстро отдёрнул голову и вновь оказался над поверхностью тумана. Тишина по эту сторону белёсой парящей глади резко контрастировала с многоголосым хором, слышанным им только что. Марко снова быстро окунул голову в туман, и снова его ударила плотная звуковая волна. Марко отпрянул. Его ранила не столько громкость хора духов, сколько те дикие страсти, которые бушевали в этом многоголосье. Хор насыщали не просто ярость, но Ярость, не просто жажда, но Жажда. Эмоции, рвавшиеся наружу сквозь эти жуткие звуки, пугали своей глубиной, чистотой и завершённостью. В отличие от мятущихся человеческих чувств, несчётно меняющихся с каждым взмахом ресниц, голоса духов насыщали чувства в их чистом, дистиллированном виде, словно Небесный Алхимик выпарил их из чьих-то бушующих сердец и заключил в тонкостенные прозрачные сосуды, откуда, как из тюрьмы, они и взывали теперь к Марку.
ещё несколько раз окунув лицо во влажные тёплые струи, Марко вынырнул из тумана совершенно обессиленным. Теперь он летел над играющей гладью тумана молча, наслаждаясь звенящей тишиной, такой прозрачной, что шум собственной крови отчётливо слышался приливом океанской волны, как бывает, когда прижмёшь к уху морскую раковину.
наслаждаясь тишиной, Марко не заметил, как поднялся чуть выше, и удушливые объятия обыденного сна тут же схватили его, прижав к жаркой и полной груди. Тётка Фьора, вспомнил он отчего-то. Полотняная рубаха, колыхающаяся грудь, обожжённая морским солнцем в расшнуровавшемся треугольнике ворота, спи, мой мальчик распрекрасный, баюшки баю. Марко мотнул головой и скользнул вниз, прячась от коварной жары, нависающей над туманом. Сейчас он летел, чётко видя границу между обыденным сном и сонной явью: плотная белая поверхность тумана играла парными сполохами внизу, а сверху на неё наваливалась тяжёлая жара, прозрачная, но плотная, как сметана, пелена. Просвет, в котором летел Марко, понемногу сужался. Я не хочу спать, подумал он и прижался обнажённым животом к туману, скользя по нему всем телом.
глядя на сужающуюся у горизонта щель между туманом, таящим в себе столько интересного, и прозрачной пеленой жара, душившей его сверху и грозившей вот-вот увлечь в пучину обыденного сна, глубокого и бессознательного пьяного храпа, Марко слегка растерялся. Ему не хотелось проваливаться в сон, так ничего и не узнав. В отчаянии он позвал виновника своего нынешнего путешествия: Тоган! — и в ответ услышал шелестящий Тоганов голос: главное для ищущего — точно знать имя того, кто прячется… или место, где его искать. Вопрос с местом отпадает сразу, со смехом отметила наблюдающая часть сознания. Ведь в этом мире нет ничего похожего на какое-то место. Как можно говорить о каком-то месте в мире, где всё течёт, струится, где не за что закрепиться и где нет возможности для самого понятия места? Остаётся имя. Он кстати вспомнил рассказ императора о его собственном опыте плаванья во снах. Имя. Я должен назвать какое-то имя.
в этот момент его кольнуло лёгкое чувство стыда — отправляясь в этот сон, он стремился на встречу с Пэй Пэй, но, заворожённый увиденным, на время забыл о ней. Может быть, стоит назвать её имя, подумал Марко. Но я не знаю, что будет с нею, если я произнесу её имя вслух. В этом мире. Он с усилием прогнал мысль о яблочной деве, боясь случайно навредить ей, пусть даже и существующей лишь в его воображении.
он плыл в разрезе между двумя снами, двумя морями — Нижним морем играющих теней и Верхним морем забвения, — и он решился назвать одно имя. Единственное, которое стоило бы назвать, помня о том, что твоё тело в настоящий момент пребывает распятым на резном ложе машины снов, в самом большом городе Поднебесной. Хубилай, прошептали его губы, перед тем как лицо его погрузилось в туман. И как только узкая струйка воздуха пролетела между небом и языком в последнем «j», многоголосый вой духов загустел, поблёк, померк и стал шумом где-то на поверхности сознания. Марко осмелел и почти скользнул в глубину тумана, позволив телу наполовину погрузиться в поток влажного ветра вслед за лицом.