Про маму известно было еще меньше. «А мать-то что? - удивлялся Гугдо, с которым ее не связывали даже кровные узы, не говоря уже о симпатии. Но иногда, после уговоров, разорялся на одно или два предложения. - Ну, она во всем помогала твоему отцу, иногда успешно».
Большинство женщин в Городе и занимало такое положение. Помощницы. Марк по пальцам одной руки мог пересчитать тех, которых называли по именам и знали без связи с мужем - и все они были вдовами: престарелая библиотекарша Амелия, механик Собора Тильда, миледи Эмма, ведавшая в Совете делами продовольствия, трактирщица Сара... Марк задумался. Оба оставшихся пальца остались не загнутыми. Девушки, которых он знал по Академии, не в счет: хотя они уже достигли совершеннолетия, все вышли замуж и теперь держались в тени. А Морриган... Морриган младше его всего на один год.
Войдя в привычную колею размышлений о Городе, Марк сам не заметил, как сунул колбу с черной жидкостью - та плеснулась о стекло и оставила на нем мутную пленку - в ящик своего стола, а сам начал облачаться в мантию. Золотистые завязки отнимают три минуты: или даруют его, когда спешить не хочется.
Больше разговоров не было. Харальд кивнул ему, и они пошли к Собору. Вечерний воздух развевал отросшие до плеч волосы Марка, и он иногда закрывал глаза, потому что сон наваливался на него прямо на ходу. Он впивался зубами в кожу у большого пальца руки, чтобы взбодриться. Его тело будто хотело сбежать от впечатлений текущего дня.
В посеревший воздух Города будто разлили чернила - темнота сгущалась. Марк видел лишь очертания предметов и людей. Наконец впереди полыхнул огонь: фонарщик перешел на их улицу и зажигал огни с дальнего конца. Как всегда, 1-ую Радужную освещали позже остальных. До литургии чуть больше часа, а у фонарщика еще много работы.
Когда Марк с Харальдом приблизились, он, таскавший везде с собой лучину и легкую складную лестницу, которую умещал под мышкой, зажигал уже пятый огонь. Языки спокойного пламени отражались в зеркалах, и улицу стал заливать ровный желтый свет, который разрезали дрожащие тени прохожих. Тихая церемония сбора на богослужение: через полчаса улица станет оживленнее, голосистее, а пока она замерла в ожидании и лишь иногда вздрагивала неуверенно брошенными словами и приглушенным перестуком шагов.
Зеркала остались здесь как напоминание о давних временах, когда все здешние фасады были ими увешаны наподобие Соборной улицы. Даже в их разреженном присутствии устроители Города решили соблюсти порядок, и на каждой третьей стене можно было ловить отражения. Марк с детства любил смотреть в них. Он все время играл, вглядываясь в их глубину и мир вокруг: вдруг когда-нибудь он заметит отличия? Вдруг однажды в зеркале появится кто-то несуществующий здесь, на Радужной улице, но ждавший именно его, Марка, смогшего его заметить? Такая вот детская фантазия, и юноша ни разу не делился ею ни с кем. Наверное, потому что она до сих пор его не оставила.
Вот он, мой Город, думал Марк. Вечерний свет фонаря, прохлада, развеявшая вдруг обычные кислые запахи металла и дыма, молчаливые тени, бредущие в одном направлении - к чуду.
Они пришли к Собору рано, и Марк не спешил, поднимаясь по каменной лестнице, ведущей к входу. Харальд хлопнул его по плечу и поспешил обогнать, объяснив это подготовительными работами: вместе со своей новой семьей он участвовал в таинстве литургии. Марк задержал его, ухватив за широкий золотистый рукав.
- Так что? - приблизившись так близко, что его губы коснулись уха Харальда, прошептал он. - Как работает Собор? Ты узнал, как устроен этот вечный двигатель?
Механик отстранился, и глаза его распахнулись шире прежнего. Марк заметил это и не сдержал улыбку: он знал, что тот не ответит. И помнил, что когда-то они договаривались рассказывать друг другу все раскрытые тайны, все добытое знание о Городе.
Харальд шумно выдохнул через нос, развернулся и ушел. Его взрослая мантия, длиннее одеяния послушника пальцев на десять, подметала ступеньки.
Поднявшись к Собору - его окружали плотным кольцом фонари, но из этой полосы света нельзя было разглядеть ничего выше пяти метров, а значит, почти все здание терялось во тьме - Марк недолго побродил и наконец встал у входа в зал аристократов. Его уже открыли, и люди стягивались, выныривая порой из темноты, под душ фонарного света. Первым Марк увидел лорда Эскалиота - худого мужчину с ежиком седых волос и всегда строгим лицом. Он ведал шахтами. Марк почтительно согнулся в полупоклоне, на что лорд никак не ответил. И не был обязан. «Ему больше всего идет черно-белое, - подумал вдруг юноша. - Отрешенность и сдержанность. Мрачная наружность и... может быть, добрая душа?»