- У тебя детские представления, - отрезал Харальд. - Механики набирают все больший вес в Совете. А Бродвиг все больше замыкается в себе. Ничего не хочет знать. Многие считают, хотя не говорят об этом во всеуслышание, что он не справляется со своими обязанностями.
Значит, вот чему его научили в своей новой семье? Марк настолько удивился тому, что услышал - чтобы гражданин Города говорил, что сын древнего рода правителей, послушник Великого Часовщика не справляется со своими обязанностями! - что даже не учел удивительной откровенности Харальда. А ведь это значит, запоздало решил он, что дружеские узы еще крепки.
- И кто хочет сесть на место Короля? - Марк пошел ва-банк. - Септий?
Харальд поджал губы: верный знак, что было произнесено верное имя. Но отвечать тот не был вправе. Он вообще не был вправе что-то говорить, но такой вопрос переходил уже через все границы. Септий был главным механиком Собора, а значит, начальником Харальда. Интересы их общности не должны нарушаться.
- Хватит, - ответил Харальд. - Ты сам знаешь, что Септий - влиятельная фигура во дворце. Прирожденный лидер. Никто из лордов рядом не стоял. Но он верен Городу и, значит, королю.
«Королю внутри себя, а не Бродвигу», - так его услышал Марк.
- Я говорю тебе не для того, чтобы ты строил догадки, - вдруг повысил голос Харальд. -Держись от всего этого подальше! Твои любимые игры - ах, как бы мы перестроили Город, будь мы в Совете - все это нужно забыть. И смотреть, как бы нас не перемололо тем, что будет. Без нашего участия.
Марк молчал. Они повернули уже к домам Центра, на 1-ую Радужную улицу, и даже сквозь сереющий воздух сумерек ослепляюще пестрели стены: на одном доме могло быть до ста пятен разных цветов. Через десять дверей их ждал дом Марка.
Вернее, конечно, обитель Гугдо: об этом сообщала даже деревянная табличка на двери, покрытая выгоревшими буквами. Просто имя, никаких титулов - память тех, кто пришел сюда, продолжала: «Хранитель Машины сновидений и старший страж». Невесть какое звание в полиции, учитывая даже то, что младших было втрое больше. Первое звание звучало громче - казалось бы, тот, кто в ответе за один из легендарных механизмов. Но Марк знал, что надежду восстановить машину Гугдо давно оставил. Просто не признавался вслух даже пасынку и, может, самому себе тоже.
Отперев навесной замок, Марк сделал приглашающий жест другу.
- Входить в дом без приглашения хозяина, - задумчиво сказал Харальд, - запрещено.
Марк вгляделся в его лицо. Полоска сжатых губ между квадратных скул. Во взгляде под нависшими бровями читалась лишь тень сомнения - больше всего в нем было осуждения.
- Да, действительно, - согласился Марк, ныряя в проем. - Сложный день. Подожди, пожалуйста, я недолго. Мне переодеться.
Можно было и не уточнять: они и шли сюда, зная, что в такой одежде Марку в Соборе появляться не следует. Юноша стал тяжело взбираться по лестнице, с каждым шагом чувствуя ноющую боль в прошедших километры ногах, а внутри вздымались волны беспокойства. Внутри грозило подняться цунами, которое опрокинуло бы все его обычное спокойствие, все радостное предвосхищение совершеннолетия.
Во внутреннем кармане он нащупал колбу - хотя бы за ее сохранность можно не переживать. Вот так распиханные по одежде предметы постоянно терялись, но пропажу такого дара допустить было нельзя.
Узкие окна едва пропускали сумеречный свет, и лестница с ее резными перилами - строгие кубы, нанизанные на тонкие прутья - угадывалась скорее на ощупь, памятью тела. Так же, чтобы отвлечься, Марк угадывал семейные портреты, один за другим. Его любимцем был кривоватый и едва ли точный рисунок углем - изображение его деда, а значит, отца не только Гугдо, но и отца Марка. Того, кого он не застал.
Старец с узким подбородком, который опускался даже ниже, чем у Марка, придавал ему удивленный вид, что усиливалось широким разрезом глаз. В остальном же его черты выражали благородство - не то напыщенное, пресытившееся жизнью и математическими истинами самодовольство, которое читалось на лице большинства аристократов. Истинное благородство, как его понимал Марк. Свобода мыслить.
И отец, и дед были библиотекарями - и о них обоих Марк знал не слишком много. Лишь то, что ему нехотя рассказывал Гугдо, по всей видимости, не слишком их жаловавший. Они оба были примерными гражданами Города и оба погибли не своей смертью: дед попал под карету, его сына спустя четыре года зарезали бандиты-рабочие, когда они возвращались из Собора. Малыш Марк, которому тогда был год, оставался дома один.