— Да и не привыкла я на скрипке спать. В лесу... — продолжила она и потупилась, начала перебирать пальцами край рукава джинсовой крутки. — В чужом мире… Где я никого не знаю. И никто не знает меня. Где меня может сожрать любая непонятная тварь, а я… — она подалась в его сторону и понизила голос. Таким тоном обычно открывают друзьям самые страшные тайны. Печально, тихо, доверительно. — А ведь я… Я даже не пойму, что делать и как защититься… У меня из оружия, — грустно хмыкнула, — только скрипка.
— Скрипка... — задумчиво повторил он последнее слово, будто подозревал, что у нее в футляре на самом деле ручная гадюка.
"Тьфу, да что ж сплошные змеи в голову лезут?"
Она подняла голову и уставилась на него широко распахнутыми глазами. Пусть смотрит, пусть гипнотизирует, она уже сказала, что хотела. А теперь нужно чтобы он ей поверил.
Дэйр продолжался изучающе глядеть на нее: прищурился и слегка склонил голову в сторону. Глаза такие зеленющие, что в темноте, блин, цвет видно...
Конечно, сейчас важно не отвести взгляд. Играть с ним в гляделки. Кто продержится дольше — тот и победил. Тот — говорит правду. Но так странно в эти глаза смотреть. Почти страшно. И кажется, что смотрят они друг на друга дольше, чем надо, и пора бы уже что-то сделать. Но он не делает, а она мало того, что опять будто под заклятием, так еще и из принципа продолжает глядеть.
"Главное, чтобы глаз не начал дергаться... Ну и не заржать..."
Машку и впрямь потянуло на смех. На нервный истеричный смех. Дико всё это, а с другой стороны — как будто остальное очень нормально. Вот вообще нормальная ситуация, и только этот, с глазами, неуместен.
Но черт, это каким же надо быть неуместным, чтобы даже здесь и сейчас оказаться неуместным чересчур?
Умом она понимала: он не сделает ей ничего. Но было страшно, потому что умом же понимала: он не просто так шатается по лесу среди ночи. И нутром чуяла: тоже врет. Она всегда чувствует, когда врут, даже если на то нет логичных причин. Вот и у сейчас…
"Головой подумай, Маша, какая у него может быть причина врать?"
Никакой.
Но не на разведку он пошел. Точно не разведку.
Тогда зачем?
"Может, — подумала она, — в этом всем трындеце мой внутренний компас сломался? Когда вокруг происходит сплошное безумие, как понять, кто и когда врет?"
Смотреть на него становилось все сложнее. Когда долго глядишь на пламя свечи в темноте, все окружающее пространство перестает существовать. Сужается до маленького живого желтого пятнышка. А остальной мир — растворяется в темноте.
Вот и сейчас ей казалось, что в мире не осталось больше ничего, кроме пристально, пронзительно глядящих зеленых глаз.
А потом он заговорил, но не отстранился, и не отвел взгляда. И мира больше не было: только его глаза и мягкий, вкрадчивый голос.
— Ты совершенно не представляешь, во что ввязалась, девочка со скрипкой. В этих лесах опасно отходить от огня и от людей. Опасно бродить в темноте в одиночку. Если уйдешь — скорее всего, не вернешься. И вряд кто-нибудь когда-нибудь узнает, что с тобой произошло, а тебя...
Вместе с его последним словом, сзади низко, гулко ухнули.
— Съедят! — неожиданно громко, звеняще выдохнул Дэйр.
Машка не увидела — почувствовала движение за спиной, волну пряного ночного воздуха. Сначала рванула вперед, а потом поняла, что сделала. Поняла слишком поздно: она уже уткнулась лицом в балахон Дэйра где-то в районе плеча, плотно обхватив его руками. Он не то, чтобы хватал в ответ, но не слишком сопротивлялся — слегка придержал за талию.
Угукаящая тварь пронеслась над их головами.
Запах машины дяди Коли стал невыносимо ярким. Да и не запах это машины. Все-таки. Это какой-то другой, совершенно колдовской запах. Живой. Обволакивающий. Захлестывающий.
Хреново пихтовое цунами.
"Фаталити, блин..."
Машка подумала, что та штука, чем бы она ни была, улетела уже давно. А она, так же, как и с дурацкой игрой в гляделки, зависла слишком надолго. И уже хотела было отстраниться, как вдруг почувствовала, как бьется его сердце. И вдруг — опять невпопад — осознала: он живой. Настоящий.
Всё здесь — настоящее. Это не дурацкий сон, не глупая сказка.
Она стоит в настоящем колдовском лесу и зачем-то обнимается с настоящим — и тоже колдовским — мужиком. И не отпускает. До сих пор. И выглядит, наверное, странно.
Черт его знает, о чем подумал в это время он, но его сердце вдруг застучало иначе. Будто сбилось с ритма. Он глубоко вздохнул — это она тоже скорее почувствовала, чем услышала. Положил ей руки на плечи.