В туалете вместо туалетной бумаги висел узорный металлический кувшинчик. Инструкции не прилагалось. Как использовать кувшинчик, я не знал. Возможно, внутри кувшинчика жил старик Хоттабыч, и бумагу нужно было спрашивать у него.
Еще в комнате, прямо на коврах, валялись забытые женщинами прапорщика шароварчики. Я внимательно изучил, как они устроены.
Абдула-Умар принес в комнату низенький столик, ополоснул пиалы, сделал мне и себе чаю. Еще он принес в комнату маленький телевизор.
Канал, как я понял, был самаркандский.
– Как ты?
– Жарко здесь.
– Понимаю. У вас сейчас, наверное, снег?
– С чего ты взял? Я что, на Северном полюсе живу?
– Нет снега?
– Зимой у нас снег. Летом у нас нет снега.
– Я думал, у вас всегда снег. Наш президент, наверное, у России речку купит.
– Как это?
– У нас Аральское море пересохло, слышал? А в России много речек. Наверное, мы одну купим.
– Почему нет? Купите у России речку. Дело хорошее. А платить чем будете?
– У нас очень умный президент. Мне в армии говорили, что платить будем солью. На том месте, где раньше было море, теперь очень много соли. Мы вам соль, вы нам речку. Пей чай.
– Я не люблю чай.
– Когда купим речку, здесь не так жарко будет.
– Знаешь, кроме жары, у вас еще очень однообразный пейзаж. Не прикупить ли вам на Кавказе какую-нибудь гору?
По телевизору показывали клипы. Пожилые и выглядящие больными женщины в национальных костюмах двигали тазом вокруг громадного концертного рояля. Данная видеопродукция вызвала бы у хозяев MTV истерику. Рекламные блоки состояли из устных объявлений, типа «Срочно продам подержанную бетономешалку».
– Ты знаешь группу «Ленинград»? Слушаешь Шнура?
– Никогда не слышал.
– А у вас здесь русских бьют?
– Кто?
– Ну, хоть кто-нибудь?
– Нет. Никто не бьет. Может быть, только в милиции, да и то вряд ли. Мы любим русских. Россия – самая великая страна на свете.
Я вышел во двор и закурил. Русских не бьют, Шнура не слушают… это примиряло меня с реальностью.
Я сказал Абдуле-Умару, что мне нужно в авиакассы, а кроме того, решить вопрос с обменом долларов на местные сумы и гостиницей. Он сказал, что проблемы нет. Только сперва пообедаем, ладно?
Место, в котором я ночевал, оказалось реальным азиатским кишлаком с домами, построенными из глиняных блоков с вкраплениями рубленой соломы.
Мы пешком дошли до дороги и поймали такси. В машине играла радиостанция «Европа-Плюс». Вместо попсовеньких мотивчиков из колонок выли все те же турецкие мелодии.
В городе вдоль дороги стояли здоровенные рекламные щиты. Все до единого рекламировали лицо местного президента. Президент со старичками, президент с детишками, президент читает толстую книжку…
Россия, конечно, страна рабов, но такого количества президентских рож я не видел даже в России.
Я спросил у Абдулы-Умара, зачем им столько плакатов? Боятся забыть, как выглядит глава их государства? Он ответил, что узбеки любят своего президента. Я сказал, что им проще, чем мне. Я вот люблю свою жену. Но она, наверное, на меня обиделась.
Кафе, в котором мы пообедали первый раз, представляло собой бетонную коробку без крыши. Хозяева относились к едокам так, будто это их личные гости. В смысле – так же хамовато. На барной стойке стояло громадное объявление: «В КРЕДИТ НЕ ДАЕМ. ПАСПОРТА В ЗАЛОГ НЕ БЕРЕМ».
Обслуживал нас лобастый мальчик лет пяти. Папа мальчика жарил мясо и резал салаты, а ребенок приносил все это на стол. На столе в баночках из-под майонеза стояли специи и рыжий непрозрачный соус.
Абдула-Умар заказал много еды и еще больше водки. Узнав, что я не стану пить алкоголь, он расстроился.
– Совсем не будешь?
– Совсем.
– А фрукты будешь?
– Нет. Боюсь.
– Зря. У меня есть таблетки от поноса.
Водку прапорщик пил пиалами. Такими азиатскими пологими чашечками. В каждую влезало не меньше, чем сто пятьдесят грамм теплого напитка.
Хлопнув алкоголя, Абдула-Умар каждый раз делал такой мусульманский жест, будто умывал лицо. Я спросил: как же так, он, наверное, мусульманин, а водку пьет?
– Я военный, понимаешь?
– И чего?
– Нам в армии рассказывали: служба в армии – это и есть исповедание веры. Водку можно, все можно. Тот, кто служит в армии, и без всякого намаза является верующим мусульманином.
– Веселая у вас, ребята, религия.
– Религия – хорошая! Дома – тоже хорошо! Дома – как рай!
– Я думал, у мусульман должен быть прохладный рай.
– А у тебя какой?
– Для меня твой рай – это ад.
Часов на стойке в кафе не было. На руках у посетителей часов не было тоже. Зато на стене висел календарь. Я рассмотрел его повнимательнее и понял, что оказался в той части света, в которой меньше всего хотел бы оказаться.
Такие незначительные детали, как дни недели или месяца, календарь игнорировал. На большом листе бумаги было указано: 2000 год является годом змеи, 2001 – годом лошади и так далее…
Я сказал, что хватит, пора ехать, и встал из-за стола. Прапорщик крикнул в сторону кухни, чтобы принесли счет и еще графинчик. Пока я расплачивался, он допил графинчик до дна.
Обед из четырех блюд плюс водка обошелся мне приблизительно в тридцать центов. Каждый из центов был кирпичом в стене, отделяющей меня от дома.