После кафе мы еще раз поймали машину. Таких такси, как в Самарканде, я не видел уже лет пятнадцать.
Водитель сажал тебя в салон своего драндулета, потом сажал туда же полдюжины попутчиков, сперва развозил по домам их всех, а о тебе старался не вспоминать. Встречая приятелей, он глушил мотор, выбирался наружу и долго вел светские беседы. Впрочем, и стоила поездка тоже копейки.
На светофоре рядом с нашим такси стояли ушастые ослики, впряженные в тележки. Снаружи, рядом с дворцами и минаретами, прямо на тротуар какали маленькие дети.
Самаркандские авиакассы были просторны и абсолютно безлюдны. Женщины в белых рубашках и синих галстуках подставляли лица вентиляторам. Когда я подошел к стойке, авиакассирша не обратила на меня внимания. Я сказал, что хочу улететь в Россию.
– Гражданам России все только за доллары.
– Я в курсе. Я согласен.
– Куда вы хотите улететь?
– Вообще-то, в Петербург. Но готов согласиться на любой русский город. Вообще на любой.
Женщина даже не попробовала щелкнуть по клавишам компьютера. Она просто сказала, что билет на самолет можно купить исключительно в Ташкенте.
Я достал из кармана пачку долларов. Выглядели они, на мой вкус, довольно аппетитно. Внешний слой пачки составляли стодолларовые купюры, а более мелкие я засунул в середину.
Глядя кассирше в глаза, я сказал, что ОЧЕНЬ хочу улететь. Она сказала, чтобы я подождал ее снаружи, возле автобусной остановки.
Я успел выкурить две сигареты подряд, и только потом женщина, озираясь по сторонам, ко мне подошла.
– У тебя есть регистрация в узбекской милиции?
– Нет.
– Обязательно получи. Без регистрации тебя не выпустят из страны.
– Хорошо. Я получу.
– Куда тебе лететь?
– В Россию. В любой город России. На самый ближайший рейс.
– Понимаешь, это действительно невозможно.
Я молчал. Зачем-то ведь она велела мне подождать снаружи, правда?
– Билеты с вылетом из Ташкента продаются только в Ташкенте. Они ведь не дураки, чтобы терять такие деньги. Ни единого места нам не дают, все держат для себя.
– И?
– У меня есть знакомая в ташкентских кассах. Я могу с ней поговорить. Могу даже съездить в Ташкент, купить тебе билет и привезти сюда.
– И?
– $500.
– Нереально.
Она долго объясняла, сколько стоит билет, сколько ей придется дать коллеге из ташкентских касс и (я умею считать?) сколько после всего этого останется ей… а ведь работы здесь не меньше чем на двое суток.
Я развернулся и, не прощаясь, ушел. Я понял, что умру в этом пыльном городе, но мне было наплевать.
После авиакасс мы поехали искать гостиницу. В первой, в которую привез меня Абдула-Умар, тетечка из «reception» сказала, что не может меня принять: у них нет лицензии на обслуживание иностранцев.
Во второй лицензия была… а еще прямо в холле там была драка… все били всех… стулья и черепа трещали, а горничная была настолько пьяна, что даже с третьей попытки не смогла ответить мне, сколько у них стоят номера.
Остановиться удалось лишь в третьей по счету гостинице. Женщина в цветастом азиатском платье долго вела переговоры с Абдулой-Умаром, торговалась относительно цены, широко улыбаясь, спросила, что за подарок я ей подарю, выписала в качестве квитанции об оплате рукописную грамотку, велела никому ее не показывать и, озираясь по сторонам, отвела в номер.
За окном номера на газоне паслась тощая корова. Я бросил рюкзак, всполоснул лицо и спустился обратно в холл. По дороге почувствовал, что за сегодняшний день успел стереть ноги на всем не очень длинном протяжении от паха до пяток.
Прапорщик курил сигареты и тосковал. Ему хотелось не бродить по жаре, а валяться на подушках и пиалами пить водку.
– Что теперь?
– Не знаю. Я бы переждал где-нибудь жару.
– Пошли пообедаем?
– Тетка в кассах говорила, что мне нужна какая-то регистрация.
– Нужна.
– Давай получим регистрацию?
– Поехали. Давай получим. Но потом – сразу обедать, ладно?
Здание самаркандского ГУВД было одноэтажным и таким же пыльным, как все в этих краях.
Никаких табличек, типа «Сходящих с ума русских отпаивают валерьянкой в такой-то комнате и там же регистрируют», я не нашел. Мы зашли в первый попавшийся кабинет. Там шел допрос мохнатого узбекского уголовника, наручниками прикованного к столу. Судя по виду, тот обвинялся не меньше чем в каннибализме.
На нас никто не обратил внимания. Абдула-Умар постоял, послушал, о чем спрашивают уголовника, а потом забыл обо мне, подсел за стол и тоже начал задавать какие-то вопросы.
Нужный кабинет мы нашли не скоро. Регистрацией русских ведал мужественный офицер с седым ежиком волос и крепкой челюстью. Белая униформенная рубашка с короткими рукавами подчеркивала особый, шоколадный, оттенок его загара.
Офицер через Абдулу-Умара попросил у меня три доллара взятки, достал из кармана штамп, щелкнул мне в паспорт печать и объявил, что теперь я нахожусь на территории Республики Узбекистан на законных основаниях, но через три дня регистрация истечет и продлить ее можно будет только в Ташкенте.
Я не обратил внимания на этот нюанс. Я не желал думать о том, что будет со мной через три дня.
Мы вышли из ГУВД, и мой прапорщик начал ныть, что ему опять хочется в кафе.
– Может, просто купишь себе водки и станешь пить по пути, а?
– Э-э! Кто так делает? А посидеть? А поговорить?