– А я сказал, что ты сейчас сделаешь это! Прямо сейчас!
Чувство было как в кресле у стоматолога, когда ты сидишь с распахнутым ртом и не можешь поверить, что пришел сюда сам… своими ногами… и прямо сейчас начнется самое страшное.
– Ты сумасшедший?
– Я сказал: давай!
– Нет! Да нет же!
– Ты не понял? Живо!
– Погоди… да погоди же…
– {свистящим шепотом) Что ли, ты не понял?
– Я же мужчина… так не бывает.
– Все! Больше – не мужчина!
Объясняя, чего он хочет, главный колхозник будто немного стеснялся и говорил очень тихо. Он даже ни разу не ударил Олега. Вернее, ударил, но чуть-чуть, несильно… от этого все казалось еще страшнее, чем было на самом деле.
Потом парень сорвался на крик (Ж-И-В-О!), и Олег все-таки сполз на корточки. Пальцами и коленками уперся в украинскую грязь. Он не желал открывать глаза… ему было страшно и омерзительно смотреть на мир, который вытворял с ним, Олегом, такое.
Обступившие их, спинами прикрывавшие то, что происходило, парни молчали, улыбались и не произносили ни слова.
Крашеный прервался только два раза. Один раз, чтобы прикурить папиросу. Второй – чтобы сказать Олегу, что если тот не перестанет больно делать ему зубами, то парень затолкает ему в ухо спичку и порвет Олегу барабанную перепонку…
Когда парня начали бить конвульсии, Олег отшатнулся, но тот сжимал волосы у него на затылке… сжимал все сильнее… чтобы не упасть, Олег взмахнул руками и все-таки приоткрыл веки… успел заметить молнию на ширинке парня… и его сведенные пальцы… они были мерзкие… две фаланги пухлые, как у младенца, а последняя, с грязным ногтем, – будто из другого комплекта… тонкая и длинная.
Подруга пришла домой вечером следующего дня. Олег спал. Она легла рядом и обняла его. Он чувствовал ее руку, но не стал этого показывать.
Поезд из Крыма до Петербурга полз гораздо дольше, чем из Петербурга в Крым. Возможно, дело было в том, что денег хорошенько напиться уже не оставалось.
Москва. Площадь трех вокзалов. (Время в пути: ∞ )
В 10:24 я вышел из девятого вагона Транссибирского экспресса. В Москве было жарко. Вокруг пахло жареным. Это был запах московского лета.
Все-таки Москва – очень русский город. Для меня – чересчур русский. Все эти названия районов, заканчивающиеся на «ка»: Сретенка… Воздвиженка… будто американские инвестиционные компании: «Сретен Со», «Воздвижен Со».
Прямо на газонах лежали нищие… очень много бездомных людей. Сначала я решил, будто это брошенный на траву мусор. Окружающие относились к этим людям именно как к брошенному на траву мусору.
Бездомные женщины и мужчины плотно прижимались друг к другу, чтобы было теплее. Некоторые, лежа, читали потрепанные книжки. Один, косматый инвалид, спал в инвалидной коляске. Вокруг него были набросаны пустые бутылки от пива «Миллер». Мне вот пить такой напиток не по карману.
Чтобы скоротать время перед вечерним поездом на Петербург, я позвонил приятелям, и дальше не обошлось без нескольких модных московских клубов.
Клубы отличались друг от друга только тем, что в некоторых приятели порывались подраться с присутствующими, а в других не рисковали. Дым. Кирпичные стены. На столах коробки из-под апельсинового сока, грязные тарелки огромных размеров.
Улыбчивые модники пили пиво. Грудастые девочки с чистыми волосами плечами прижимали к ушкам трубки мобильных телефонов. За соседним столиком красивая москвичка говорила подружке:
– Эта дура своим «Йоши Йамамото» надушилась: весь вечер мне испортила.
Парни пробовали уговорить остаться в Москве еще на день.
– Зачем тебе уезжать?
– У меня билет.
– Поменяй билеты.
– Нет. Хочу в Петербург. Там жена.
– Зачем тебе в Петербург? Поезжай лучше в Ленинград.
– Слушать Шнура?
– Да! Да!
– Терпеть не могу Шнура.
– И вообще, переезжай лучше в Москву, а?
– Что я буду делать в этом странном городе?
– А что ты у себя в городе делаешь? Романы пишешь?
– Романы я решил больше не писать. Платят плохо, и вообще… сволочной бизнес. Лучше уж вам, козлам, продаваться.
– Тогда чем ты будешь заниматься?
– Теперь я знаю, чем я буду заниматься. Теперь я отлично знаю, чем буду заниматься.
– Точно?
– Иногда я стану приезжать к вам за гонорарами. И рассказывать, чем я теперь занимаюсь.
– Кстати! Давно хотел спросить: куда ты тогда делся?
– Когда?
– Ну, мы как-то сидели… где-то месяц назад, а ты пропал.
– Я? Я не пропал. Я нашелся.
В аэропорту Новосибирска я просидел почти двое суток. Я открывал глаза с утра, закрывал их вечером, а остальное время просто сидел и молчал. За это время разбитое лицо даже успело немного прийти в себя.
Нет денег – нет жизни. Куда я мог идти?
От нечего делать я придумывал сюжеты рассказов, за которые московские журналы заплатят мне денег, и я отсюда уеду.
Утром третьего дня я впервые поднялся с кресла и начал рыться в карманах. Мне хотелось найти мелочь, а если мелочь не найдется (я знал, что не найдется), то хотя бы сделать вид, будто я все еще жив.
В заднем кармане грязных джинсов нашелся паспорт. Когда-то он был новенький, но давно перестал быть. В переднем обнаружились носовой платок и розарий – католические четки.
Розарий натолкнул на мысль сходить в церковь. Тот день не был воскресеньем, но ведь в воскресенье я тоже не был в церкви, потому что был в краях, где церквей не построили… почему бы не сходить сегодня?