— Знаю, — вздохнула она, отмахиваясь от идеи. — Прости. Мне не следовало тебе надоедать.
— Ты не надоедаешь. Я рад поговорить с тобой. Раньше... в смысле при полицейских... — Он запнулся. — Так лучше.
— Да, — ответила она.
— Ты как там? Хочешь, я подъеду?
Дебора промедлила лишнюю долю секунды, прежде чем весело заявить, что все прекрасно, что у нее все прекрасно и необходимости приезжать нет. Что она все крепко заперла...
— Ну, если ты уверена...
— Хочешь завтра прокатиться? — спросила она.
— Конечно. А куда?
— В Афины.
— Ты возвращаешься в Грецию? — В голосе Кельвина звучало сильнейшее потрясение. Он был озабочен, даже напуган.
— Афины в штате Джорджия, — засмеялась Дебора. — Город знаменит командой «Джорджия буллдогз» и, помимо всего прочего, Центром прикладного исследования изотопов.
— Это еще что такое? — спросил он с явным облегчением.
— Там находится очень большая и очень дорогая машина, и потому именно туда могли в первую очередь направиться люди, вынесшие из спальни Ричарда то, что они считали телом Агамемнона.
— Чье-чье тело?
И Дебора рассказала.
Глава 55
Утром Дебора первым делом поговорила по телефону с агентом Кернигой. Нет, сказал он, сегодня она ему не понадобится. Да, она может уладить кое-какие дела в «округе», но обязана держать сотовый телефон включенным и не покидать штат. Дебора согласилась и сумела обойти дальнейшие вопросы скорее недомолвками, чем прямой ложью.
Почему, спросила она себя, ты просто не расскажешь ему о лаборатории, куда, возможно, стоит заглянуть, потому что туда греки — если тело в маске действительно забрали греки — вполне могли заехать?
Потому что этот путь мог оказаться тупиковым. Потому что украденные предметы просто не стоило искать. Потому что она подозревала, что Кернига по-прежнему утаивает от нее истинную цель расследования. Все это было правдой, но не настоящей причиной. Настоящая причина заключалась в том, что репутация Ричарда пострадала бы, если бы стало известно, что он вложил столько энергии в коллекцию, которая не стоила места на полках.
А не потому, что ты играешь в Нэнси Дрю?
Нет, вызывающе ответила сама себе Дебора. Не потому.
Она позвонила Кельвину, и тот попросил, чтобы она подхватила его возле работы. Ему надо было разобраться с какими-то бумагами, прежде чем ускользнуть на весь день. Он говорил с ней так, что в поездку захотелось взять шампанское и корзинку клубники, и Дебора вдруг обратила внимание, что, одеваясь на встречу, уделяет необычное для нее внимание мелочам. Она надела серьги и надушилась, и все это с совершенно не присущим ей девчоночьим ликованием. Попробовала помаду поярче, но это был слишком уж большой шаг, и Дебора снова стерла ее, смущенная и желанием накраситься, и мыслями, заставившими ее стереть краску.
«Господи, я ненавижу ухаживания. Или что там в двадцать первом веке сменило ухаживание. Все эти осторожные заигрывания, жеманные улыбки и двусмысленные разговоры, мелкие хитрости, напускное безразличие и искусство игры. Да, верно. Ухаживание похоже на договорной теннисный матч — добиться приличного счета, чтобы не было похоже на поддавки, но все равно проиграть. Игра в теннис на каблуках и под вуалью».
Или, произнес другой голос из самых темных уголков разума, она просто смертельно боится того, о чем все это свидетельствует: романтики и связи (отвратительное слово) — а также самой абсурдной из священных коров — секса.
«Плевать! — сказала она себе, отшатываясь от этой мысли, словно ее ударило током. — Просто скажем, что я ненавижу ухаживания, и хватит об этом, договорились?»
Договорились.
Дебора решительно надела летнее платье, у которого был достаточно строгий вид для посещения лаборатории, хотя и с оттенком небрежности, словно она сняла его с вешалки, особо не приглядываясь.
Вероятно, именно так и надо было сделать...
Дебора пошла к машине, сознательно не поглядевшись в зеркало.
Кельвин работал в стеклянной башне, переливчато-синей, как раскаленный клинок, окна которой смотрели на Парк Столетия в сторону центра «Кока-Кола» и «Омни». Находилась она в самой дорогой части города, где цена за землю начинала постепенно соперничать с ценами в Бостоне и Нью-Йорке. На Дебору обычно такие места не производили впечатления — их профессиональная роскошь ощущалась вызовом всему, что она делала и ценила. Ее расстроило удовольствие, с которым она сейчас смотрела, как улыбающийся Кельвин выходит из стеклянных дверей здания: человек, полностью соответствующий этим прямым и элегантным очертаниям.