— Думаю, что в действительности это искусственный мозг. Я не знаю слов, которыми можно было бы объяснить это на твоем языке. В моем мире мы назвали бы ее чем-то вроде радиоизотопного коллоида, на который некогда наложили характеристическую матрицу первой Цирцеи. — Я поднял с соседнего столика статуэтку, глиняную фигурку кентавра, покрытую глазурью и обожженную в печи, и показал Фронтису отпечаток большого пальца.
— След пальца ремесленника. Возможно, скульптор давно умер, но эта его частица живет по-прежнему. Понимаешь?
— Отпечаток пальца — согласен, — сказал он. — Но мысли! Разве они реальны?
— Да, — ответил я. — Мысли — это форма энергии, которую можно зарегистрировать, и мы это делаем в на шем мире. Разум первой Цирцеи живет в Маске, которая, как я уже сказал, является неким прибором. Каждая Цирцея, воздающая честь Гекате, является обычной женщиной. Богиня является к ним, лишь когда они надевают Маску. — Я умолк, не сводя с Фронтиса глаз. Потом очень медленно добавил: — Руно — тоже прибор, и только. Если бы удалось уничтожить и его…
Взгляд его пронзал меня насквозь.
— Что ты знаешь о Золотом Руне? Я пожал плечами.
— Не так уж много… Но достаточно. Фронтис рассмеялся с легкой иронией.
— Мало или много, это не имеет сейчас значения. Думаешь, мы не пытались уничтожить Руно? Я смотрел и ждал, и он продолжил:
— Нам известно, что Руно представляет опасность для Аполлиона. Но каким образом? Это известно только богам. Многие верховные жрецы пытались уничтожить Золотое Руно. Это не удалось никому. Вот почему оно висит в неприступном месте, охраняемое от любопытных! То, чего нельзя уничтожить, можно, по крайней мере, хорошо охранять.
— Возможно, мне известно, как освободиться от него, — сказал я небрежно. — Поговорим об этом в другой раз. Что касается Маски, то…
— О, Маска! Я читаю твои мысли, друг мой. Ты хочешь, чтобы тебя отправили за ней на Эю.
Я постарался изобразить смущение, что оказалось не так уж трудно.
— Никому другому нельзя доверить эту миссию, — сказал я. Он рассмеялся, а я резко встал. — Ну, так добудь ее сам! Плыви на Эю, если осмелишься, и попроси у Гекаты Маску! Помни, Фронтис, я буду с тобой сотрудничать, но я не слепое орудие. Я подсказал тебе один способ получить Маску, теперь сам придумай другой или признайся, что не можешь этого сделать. И не заставляй меня ждать слишком долго!
Я молча смотрел на него какое-то время, чтобы произвести впечатление, потом сел и глотнул вина.
Наконец он кивнул.
— Прекрасно, плыви на Эю. Я дам тебе корабль. А пока будь моим другом и гостем. Лучше иметь тебя другом, чем врагом, сын Язона.
— Ты убедишься, что это выгоднее, — заверил я его. Он улыбнулся.
— Разумеется, я это учел. Да, мы будем хорошими друзьями.
Ложь давалась ему без труда.
Панир был прав — я изменился в святилище Аполлиона. Воспоминания Язона перестали терзать меня, однако я не утратил их — нет, теперь я их находил. Я мог использовать их, как мне того хотелось, и меня больше не потрясали изменчивые настроения Язона.
Что же касается Ока Аполлиона, это и вправду было оригинальное устройство!
Зондирование памяти — идея не новая. Существо, названное Аполлионом, или его жрецы-ученые создали для зондирования психики устройство высшего класса. Проведенное слишком глубоко, оно могло лишить человека всех воспоминаний, оставив его беззащитным, как ребенок. Однако в моем случае зондирование было вовремя остановлено.
Опыт психически очистил меня. Мои неприятности начались с применения наркоанализа, но аналог этой процедуры в совершенно чужом мире излечил меня, не избавив, впрочем, от грозящих неприятностей. Многие вопросы оставались неясными. Даже самое буйное воображение не могло объяснить способа, каким я сюда попал. «Арго» давным-давно рассыпался в пыль, но, несмотря ни на что, правда ли это? Жители Гелиополиса знали его, но как корабль-призрак с командой из духов.
Я не мог ответить на этот вопрос, поэтому временно отложил его в сторону. Были более насущные вопросы, к тому же такие, на которые я знал, как ответить. Мой двойной разум, то, что Язон порой скрывался в разуме Джея Сиварда, получил объяснение, правда, с помощью довольно необычных понятий пространства-времени.
На самом деле мне казалось, что это была шизофрения, хотя ни в коем случае не обычная. Возможно, правильный ответ заключался в раздвоении личности первого Язона, очередным обладателем которой был Сивард — я сам или мой аналог трехтысячелетней давности. Одна половина Язона была хитра и учтива — ее история помнит. Вторую же мучили угрызения совести, и доминирующий Язон столкнул ее глубоко в небытие. Однако существовал четкий и точный эталон, который спустя три тысячи лет ожил во мне.