Потому что я, несомненно, был прямым потомком Язона из Иолка. Наше родство было изрядно разжижено промежуточными родственными связями, но сталась характерологическая матрица, которая и ожила сейчас. Странные дела творились на тайных путях наследственности. То же самое лицо, тот же характер, та же психологическая конструкция могут возродиться с идеальной точностью в пра-пра-правнуках любого человека, как во мне возродилась подавленная половина Язона.
Гены и хромосомы спустя тысячи лет воссоздали вторую составляющую раздвоенного разума Язона, матрицу, с помощью которой я добрался до незабываемых воспоминаний, которые, как утверждает наука, лежат, похороненные, в каждом из нас.
Думаю, что проведенный Фронтисом анализ двух наших миров можно считать довольно точным. Наш был положителен, тоща как этот — отрицателен. Наш мир стремился к норме, этот удалялся от нее. Возможно, старые греческие карты Ойкумены были более точны, чем нам сегодня кажется, хотя изображали его плоским и искаженным, окаймленным рекой Океаном, непрерывно стекавшей за его край. Быть может, «Арго» продолжает плавать по ней, необъяснимо для человеческого разума.
Я решительно изгнал эту мысль из своего мозга. Эмоции Язона больше не имели власти надо мной. Я должен был заняться Аполлионом. Они с Гекатой, равно как фавны и им подобные, были достаточно нормальны в этом мире, хотя в нашем их аналоги не сохранились, когда поток времени разделился.
Я понятия не имел, почему Аполлион и Геката враждовали и почему остальные боги совершенно не принимались в расчет. Куда они ушли и почему? Почему остались юлько эти двое? Я был почти уверен, что это не обычная свара на Олимпе, не одна из тех, о которых говорят леюнды. Как только я разберусь с ней, окажется, что существуют вполне понятные, логические причины.
Супермогучие по нашим стандартам, но уязвимые для определенного оружия. «Но даже эти боги, — подумал я с иронической усмешкой, — не сумели бы пережить взрыва атомной бомбы!»
У меня не было даже револьвера, но он и не требовался. С Маской и Руном я мог бы…
Пока я стоял в раздумье перед дверью Фронтиса, позади тихо зацокали копыта фавна. Я почувствовал пижмовый запах Панира, услышал его дыхание и поднял голову. Он весело скалил зубы.
— Что теперь? — спросил фавн. Я пожал плечами. В голове у меня слегка шумело от вина, но я знал, что нужно делать.
— Руно, — ответил я.
Панир неуверенно смотрел на меня.
— Ты понимаешь, насколько это опасно? Ты когда-нибудь видел Золотое Руно?
— Я хочу его увидеть. Прямо сейчас. Фавн пожал плечами.
— Хорошо. Идем.
Занятые своими делами жрецы с любопытством поглядывали на нас, когда я следовал за вертящимся хвостом Панира и его цокающими копытами. Фронтис, должно быть, объявил, что нужно удовлетворять мои желания, по крайней мере до определенного предела, и потому никто не пытался нас остановить.
У меня создалось впечатление, что в храме идет подютовка к церемонии. Покинув жилые помещения, мы чновь оказались в переполненных общественных, широких и заполненных шумной толпой, как городские улицы. На всех лицах отражались напряжение и беспокойство, возможно, страх перед близящимся Часом Затмения. Я почти забыл о нем. Разумеется, он повлияет на мои планы.
Дважды натыкались мы на шумные стада овец и скота, которых вели в специальные помещения, где слуги с кувшинами, полными краски, золотили животным копыта и рога, украшали их гирляндами цветов. Весь храм пропах запахом фимиама, поспешно разносимого по коридорам в дымящих курильницах. Повсюду кишели невольники, они разносили кипы безупречно чистых жреческих одеяний, корзины цветов и амфоры с ароматическим маслом. Занятые каждый своим делом, они то и дело толкали друг друга. Все были слегка бледны и вздрагивали от любого шу ма. Когда они проходили мимо окон, их беспокойные глаза посматривали на небо. Близился Час Затмения, и, похоже, никого в Гелиополисе это не радовало.
После долгого марша по лабиринту коридоров Панир по винтовой лестнице провел меня наверх и наконец ос тановился перед жалюзи в гладкой стене тихого коридора. Положив руку на жалюзи, он неуверенно повернулся ко мне.
— Ты по-прежнему мне не веришь, — сказал я. — Верно?
Он заглянул мне в глаза и очень серьезно сказал:
— Доверие и вера — не те слова, которыми можно бросаться. Я стар, Язон, очень стар. Мне известно, что доверие, утерянное в одной жизни, можно в конце концов вернуть. Когда желудь падает на почву, ему кажется, что дуб обманул его доверие. Но когда дубовый лес покроет землю… — Он понизил голос в мне показалось, что в нем звучит первобытная мощь, огромная жизненная сила, черпаемая из самой земли.