В «Крепость» Димитриоса привел Жиро. Как я уже сказал, своего компаньона я встретил в Марракеше. Полукровка: мать — арабка, отец — французский солдат. Родился он в Алжире и паспорт получил французский.
Вы бы даже не догадались, что в нем течет арабская кровь. Это становилось понятно, только если вы видели его рядом с арабами, которых он, кстати, всегда недолюбливал. Мне Жиро, если честно, никогда не нравился. И дело не в том, что он мне не доверял — это было бы лишь тревожным сигналом, — ему не мог доверять я сам. Если бы мне хватило денег, чтобы открыть «Крепость» в одиночку, я бы никогда не стал с ним сотрудничать. Он постоянно пытался меня надуть, и, хотя ему ни разу это не удалось, мне это удовольствия не доставляло. Не терплю непорядочности. К весне 1928-го я очень устал от Жиро.
Как он познакомился с Димитриосом, я точно не знаю. Думаю, где-нибудь в ресторанчике на нашей улице. Мы открывались после одиннадцати, а Жиро любил заранее натанцеваться в других заведениях. Однажды вечером он пришел в «Крепость» с Димитриосом и отвел меня в сторонку. Отметив, что прибыль становится меньше, он сказал, что мы можем немного подзаработать, если заключим сделку с его другом, Димитриосом Макропулосом.
Когда я впервые столкнулся с Димитриосом, он меня не впечатлил. Всего лишь очередной сутенер, таких я уже видел: одежда по фигуре, седеющие волосы и безукоризненный маникюр. Его манера смотреть на женщин не пришлась бы по вкусу посетителям «Крепости». Но я подошел к его столику вместе с Жиро, и мы пожали руки. Потом он кивнул на стул рядом с собой и приказал мне сесть. Можно было подумать, что я какой-то официант, а не владелец ресторана.
Мистер Питерс поднял водянистые глаза на Латимера.
— Как вы заметили, для человека, на которого Димитриос не произвел впечатления, я слишком хорошо помню те события. И действительно я помню их ясно. Понимаете, тогда я еще не знал Димитриоса. Он меня взбесил. Я не стал присаживаться, а просто поинтересовался, что ему нужно.
Какое-то время его карие глаза ласково на меня смотрели, а потом он сказал: «Друг мой, я бы выпил шампанского. Есть какие-то возражения? Заплатить я в состоянии. Вы будете со мной вежливы, или предложить работу более разумным людям?»
Я уравновешенный человек. И не люблю неприятности. Часто я размышляю, что мир наш стал бы прекраснее, если бы люди разговаривали друг с другом вежливо и спокойно. Но порой это очень трудно.
Я сказал Димитриосу, что не стану с ним любезничать и что он может идти куда хочет. Если бы не Жиро, он бы ушел, а мне тогда не довелось бы с вами разговаривать.
Жиро сел к нему за столик. Пока он извинялся за мое поведение, Димитриос за мной наблюдал, и я понимал, что он заинтересовался.
Теперь я уверен, что не хотел иметь никаких дел с Димитриосом. И решил выслушать исключительно ради Жиро. Мы присели к нему за стол, и он рассказал о своем предложении. Димитриос умел убеждать, и наконец я согласился сделать то, о чем он просил. Несколько месяцев мы работали вместе, но однажды…
— Подождите-ка, — прервал Латимер, — а что это была за работа? Вы торговали наркотиками?
Мистер Питерс запнулся и нахмурился.
— Нет, мистер Латимер, не наркотиками. — Он снова запнулся, а потом вдруг перешел на французский: — Я расскажу, если вы настаиваете, хотя непросто объяснить это такому человеку, как вы, человеку, вышедшему из другой среды. Речь пойдет о вещах, с которыми вы никогда не сталкивались.
— Неужели? — съязвил Латимер.
— Понимаете, мистер Латимер, я читал одну вашу книгу. И царящая в ней атмосфера нетерпимости, предрассудков и незыблемых моральных устоев чрезвычайно меня расстроила.
— Понятно.
— Я не из тех людей, — продолжал мистер Питерс, — которые возражают против смертной казни. А вы, как я подозреваю, из них. Практическая сторона вопроса вас шокирует. И, поражаясь собственной жестокости, вы, сострадая, но ликуя, продолжаете охотиться на своего незадачливого убийцу, что вызывает у меня лишь отвращение. Вы как сентиментальный юноша, следующий за гробом богатой тетушки: в глазах стоят слезы, а сердце прыгает от радости. Испанцы, как вы знаете, не понимают, почему англичане и американцы не одобряют бои быков. Беднягам невдомек: нужно было всего лишь сделать вид, что мучить животных вынуждают закон и мораль, но делать это им неприятно.
Пожалуйста, мистер Латимер, не поймите меня превратно. Меня не пугает ваше моральное порицание, я возмущаюсь, потому что это вас шокирует.
— Поскольку вы еще не рассказали того, что меня предположительно должно шокировать, — раздраженно заметил Латимер, — мне трудно вам возразить.