Мой наивный взглядъ на вещи не подходилъ къ тому, что въ партiйной политикѣ, вѣроятно, неизбежно, и вотъ отчего отъ политики мнѣ всегда было скучно и какъ-то не по себѣ. До сихъ поръ, даже послѣ всего, что испыталъ на моей родинѣ, въ тѣ пять лѣтъ, которыя я прожилъ въ соцiалистическомъ раю подъ совѣтской властью, я не умѣю относиться къ явленiямъ жизни съ политической точки зрѣнiя и судить о нихъ, какъ политикъ. Для меня на первомъ планѣ только люди, поступки и дѣла. Дѣла добрыя и злыя, жестокiя и великодушныя, свобода духа и его рабство, разладъ и гармонiя, какъ я ихъ воспринимаю простымъ чувствомъ — вотъ что меня интересуетъ. Если на кустѣ ростутъ розы, я знаю, что это кустъ розовый. Если извѣстный политическiй режимъ подавляетъ мою свободу, насильно навязываетъ мнѣ фетиши, которымъ я обязанъ поклоняться, хотя бы меня отъ нихъ тошнило, то такой строй я отрицаю — не потому, что онъ называется большевистскимъ или какъ нибудь иначе, а просто потому, что онъ противенъ моей душѣ.
Такое отношенiе къ жизни и людямъ можетъ, пожалуй, показаться анархическимъ. Я противъ этого ничего не имѣю. Можетъ быть, во мнѣ и есть нѣкоторое зерно артистическаго анархизма. Но это, во всякомъ случай, не равнодушiе къ добру и злу. Къ жизни я относился горячо. Многимъ, наверное, покажется неожиданнымъ мое признанiе, что въ теченiе почти двухъ десятковъ лѣтъ я сочувствовалъ соцiалистическому движенiю въ Россiи и едва ли не считалъ себя самого заправскимъ соцiалистомъ! Отлично помню, какъ, гуляя однажды ночью съ Максимомъ Горькимъ на этомъ чудномъ Капри, я, по ходу разговора съ нимъ, вдругъ спросилъ его:
— Не думаешь ли ты, Алексей Максимовичъ что было бы искреннѣе съ моей стороны, если бы я вступилъ въ партiю соцiалъ-демократовъ?
Если я въ партiю соцiалистовъ не вступилъ, то только потому, что Горькiй посмотрѣлъ на меня въ тотъ вечеръ строго и дружески сказалъ:
— Ты для этого не годенъ. И я тебя прошу, запомни одинъ разъ навсегда: ни въ какiя партiи не вступай, а будь артистомъ, какъ ты есть. Этого съ тебя вполнѣ довольно.
Только русская жизнь можетъ объяснить это противорѣчiе, какимъ образомъ артистъ съ анархической окраской натуры, политикой глубоко отталкиваемый, могъ считать себя соцiалистомъ, могъ такъ сильно желать быть полезнымъ соцiалистическому движенiю, что разсудку вопреки, готовъ былъ записаться въ конспиративную партiю. Надо знать, какiя событiя направляли теченiе русской исторiи съ начала этого вѣка, каковы были отношенiя между обществомъ и властью, каковы были настроенiя передовыхъ людей Россiи въ эти годы. Въ моей частномъ случаѣ полезно узнать кое какiя черты моего личнаго ранняго опыта въ русской жизни.
Будучи мальчикомъ, я въ деревенской школѣ заучивалъ наизусть стихи:
Вышелъ я однажды изъ деревни въ поле. И увидалъ я передъ глазами необозримую ниву. Колосья на длинныхъ стебелькахъ-соломинкахъ, желтыя. Понравилась мнѣ нива, и вернувшись домой, я спросилъ у матери:
— Что такое нива золотая?
— Золотистая, — просто отвѣтила моя мать.
— Желтая?
— Нѣтъ, золотая. Изъ золота. Есть монеты такiя, полновѣсныя, цѣнныя.
— Гдѣ эти монеты?
— Монеты золотыя у богатыхъ.
— А у насъ нѣтъ?
— У насъ нѣтъ.
Потомъ я по утрамъ, очень рано, часа въ три, слышалъ, какъ кряхтѣли старые мужики, вставая со своихъ затѣйливыхъ подобiй кровати, какъ охая, запасались кто серпами, кто косами и на цѣлый день уходили куда-то изъ деревни.
— Чего это они такъ рано встаютъ? Отчего не спятъ? — опять спрашивалъ я мать.
— Работать, работать идутъ. Въ поле.
— Что они тамъ дѣлають?
— Ниву собираютъ. Эту самую золотую ниву…
Я понялъ, что много заботы и труда даютъ крестьянамъ эти золотая нивы. Съ тѣхъ поръ мужики привлекали мое вниманiе. По праздникамъ я видалъ ихъ пьяными. Они ругались, дрались, но и пѣсни пѣли. Хорошiя пѣсни пѣли мужики. Пѣли о томъ, какъ рѣки текутъ, какъ по Волгѣ корабли идутъ. Пѣли о томъ, какъ свекоръ издѣвается надъ свекровью, какъ невѣста горько плачетъ, идя замужъ за немилаго. пѣли о разбойниках, о туркахъ, о татарахъ. Пѣли о царяхъ, объ Иванѣ Васильевичѣ Грозномъ, о господахъ, о какихъ-то чиновникахъ да купцахъ. Все, что мнѣ приходилось видѣть въ деревнѣ, тяжело и сумбурно ложилось на мою душу, и головой не могъ я понять, почему это все неладно устроено… Когда я позже попалъ въ большой городъ, въ Казань, я въ пригородѣ, въ Суконной Слободѣ, видѣлъ и чувствовалъ ту же горькую людскую долю. Видѣлъ, какъ плохо живутъ люди, какъ они много плачутъ. Та же была горестная, грубая, жестокая и пьяная жизнь.
Въ городъ мнѣ впервые стала очевидна разница между богатыми и бедными людьми. Я видѣлъ, что богатый купецъ производилъ на городового большее впечатлѣнiе, чѣмъ сапожникъ Сашка. Даже причастiе въ церкви отпускалось священникомъ купцу Суслову съ большимъ вниманiемъ, чѣмъ нашему брату Исаакiю. Не приходило мнѣ тогда въ голову, что это въ какомъ нибудь отношении несправедливо. Я былъ твердо увѣренъ, что такъ надо, что богатому самимъ Господомъ Богомъ положенъ особый почетъ. Да и какъ же иначе? У купца и животъ потолще, и поддевка у него новѣе, и сапоги у него лаковые съ блестящими бураками, а Сашка въ опоркахъ, обтрепанный и тощiй, и всегда у него почему-то синякъ, то подъ правымъ глазомъ, то подъ лѣвымъ… Все казалось мнѣ нормальнымъ. Я тогда не подозрѣвалъ еще, что того же мнѣнiя держался и тотъ знаменитый нѣмецкiй философъ, который сказалъ: все существующее — разумно… И когда на меня кричалъ городовой, что я не долженъ купаться въ озерѣ, то я принималъ это за благо и только старался нырнуть поглубже, и отъ страха держался въ водъ до тѣхъ поръ, пока гроза не проносилась мимо… Когда я потомъ былъ писцомъ въ Управѣ, мнѣ казался естественнымъ грозный и недоступный видъ главнаго начальника — трепетъ охватывалъ меня при одномъ взглядѣ на его парикъ… Дома я слышалъ разсказы о губерррнаторахъ, о прокурррорахъ, испрравникахъ, прриставахъ, кварртальныхъ, и мнѣ тоже становилось страшно. Почему то во всѣхъ начальственныхъ наименованiяхъ выпукло и выразительно звучала буква Р. Какъ железо по хребту, пронзительно отзывалось въ моей напуганной душѣ это многократное начальственное Рцы… Ррр… Курьезно, что этотъ страхъ передъ властями остался у меня отъ дѣтства на всю жизнь. По сю пору боюсь властей, хотя не знаю, чего собственно мнѣ ихъ бояться?..
Что жизнь можно измѣнить, сдѣлать ее болѣе красивой и справедливой, не приходило мнѣ въ голову и позже, когда я, уже взрослымъ юношей, узналъ горькiя и мучительныя лишенiя бродяжничества на Волгѣ и на Кавказѣ — трудъ безъ смысла, ночи безъ крова, дни безъ пищи… Да и правду сказать, матерiальныя лишенiя не мѣшали мнѣ быть весьма счастливымъ. Въ сильной груди рокоталъ молодой басъ, на свѣтѣ были пѣсни, и предо мною, какъ далекая мечта, соблазнительно разстилался въ небѣ млечный путь театра…
О томъ, что есть люди, собирающееся перестроить этотъ грубый и несправедливый мiръ, я узналъ гораздо позже, когда я молодымъ артистомъ попалъ въ столицы.
Встрѣчаясь все больше и чаще съ писателями, артистами, художниками, учеными — вообще съ людьми передового мышленiя, я сталъ замѣчать, какъ мало я знаю, какъ мало чему учился. Мнѣ захотелось знать хотя бы часть того, что знаютъ эти замѣчательные люди. Инстинктивно я всю жизнь былъ поклонникомъ именно такихъ людей, которые многому учились, много думаютъ и отчего-то всегда живутъ въ волненiи. Поэтому, когда счастливый случай столкнулъ меня съ ними, я все ближе къ нимъ тѣснился. На дружескихъ пирушкахъ, на разныхъ собранiяхъ я сталъ къ нимъ прислушиваться и заметилъ, что всѣ они относятся критически къ правителямъ и къ Царю, находя, что жизнь россiйскаго народа закована въ цепи и не можетъ двигаться свободно впередъ. Hѣкоторые изъ этихъ умныхъ людей, какъ я потомъ узналъ, принадлежали даже къ какимъ-то тайнымъ кружкамъ — революцiоннымъ… Ихъ выкладки, ихъ разговоры убѣждали меня въ томъ, что они правы. Я все сильнѣе и глубже сталъ имъ сочувствовать — въ особенности, когда видѣлъ, что они дѣйствительно готовы положить душу свою за благо народа. Я искренно негодовалъ, когда власти хватали такихъ людей и сажали ихъ въ тюрьмы. Мнѣ это казалось возмутительной несправедливостью. И я, какъ могъ, старался содѣйствовать и помогать этимъ экзальтированнымъ борцамъ за мой народъ.