Противъ этого я резко возсталъ. Единственныя въ мiрѣ по богатству и роскоши мастерскiя, гардеробныя и декоративныя Императорскихъ театровъ Петербурга имѣютъ свою славную исторiю и высокую художественную цѣнность. И эти сокровища начнутъ растаскивать по провинцiямъ и районамъ, и пойдутъ они по рукамъ людей, которымъ они рѣшительно ни на что не нужны, ни они, ни ихъ исторiя. Я съ отвращенiемъ представлялъ себе, какъ наши драгоцѣнные костюмы сворачиваютъ и суютъ въ корзинки. «Нетъ!» — сказалъ я категорически. Помню, я даже выразился, что, если за эти вещи мнѣ пришлось бы сражаться, то я готовь взять въ руки какое угодно оружiе.
Но бороться «буржую» съ коммунистами не легко. Резонъ некоммуниста не имѣлъ права даже называться резономъ… А петербургская высшая власть была, конечно, на сторонѣ ретивой коммунистки.
Тогда я съ управляющимъ театромъ, мнѣ сочувствовавшимъ, рѣшилъ съездить въ Москву и поговорить объ этомъ дѣле съ самимъ Ленинымъ. Свиданiе было получить не очень легко, но мѣнѣе трудно, чѣмъ съ Зиновьевымъ въ Петербурге.
Въ Кремлѣ, въ Палатѣ, которая въ прошломъ называлась, кажется, Судебной, я подымался по безчисленнымъ лестницамъ, охранявшимся вооруженными солдатами. На каждомъ шагу провѣрялись пропуски. Наконецъ, я достигъ дверей, у которыхъ стоялъ патруль.
Я вошелъ въ совершенно простую комнату, разделенную на две части, большую и меньшую. Стоялъ большой письменный столъ. На немъ лежали бумаги, бумаги. У стола стояло кресло. Это былъ сухой и трезвый рабочiй кабинетъ.
И вотъ, изъ маленькой двери, изъ угла покатилась фигура татарскаго типа съ широкими скулами, съ малой шевелюрой, съ бородкой. Ленинъ. Онъ немного картавилъ на Р. Поздоровались. Очень любезно пригласилъ сѣсть и спросилъ, въ чемъ дѣло. И вотъ я какъ можно внятнѣе началъ разсусоливать очень простой въ сущности вопросъ. Не успѣлъ я сказать нѣсколько фразъ, какъ мой планъ разсусоливанiя былъ немедленно разстроенъ Владимiромъ Ильичемъ. Онъ коротко сказалъ:
— Не безпокойтесь, не безпокойтесь. Я все отлично понимаю.
Тутъ я понялъ, что имѣю дѣѣло съ человѣкомъ, который привыкъ понимать съ двухъ словъ, и что разжевывать дѣлъ ему не надо. Онъ меня сразу покорилъ и сталъ мнѣ симпатиченъ. «Это, пожалуй, вождь», — подумалъ я.
А Ленинъ продолжалъ:
— Поезжайте въ Петроградъ, не говорите никому ни слова, а я употреблю влiянiе, если оно есть, на то, чтобы Ваши резонныя опасенiя были приняты во вниманiе въ Вашу сторону.
Я поблагодарилъ и откланялся. Должно быть, влiянiе было, потому что всѣ костюмы и декорацiи остались на мѣстѣ, и никто ихъ больше не пытался трогать. Я былъ счастливъ. Очень мнѣ было бы жалко, если бы эта прiятная театральная вековая пыль была выбита невежественными палками, выдернутыми изъ обтертыхъ метелъ…
А въ это самое время въ театръ приходили какiе то другiе передовые политики — коммунисты, бывшiе бутафоры, дѣлали кислыя лица и говорили, что вообще это искусство, которое разводятъ оперные актеры — искусство буржуазное и пролетарiату не нужно. Такъ, зря получаютъ пайки актеры. Работа день ото дня становилась тяжелѣе и непрiятнѣе. Рука, которая хотѣла бы бодро подняться и что то дѣлать, получала ударъ учительской линейки.
Театральныѣ дѣла, недавно побудившiя меня просить свиданiя у Ленина, столкнули меня и съ другимъ вождемъ революцiи — Троцкимъ. Поводъ, правда, былъ другой. На этотъ разъ вопросъ касался непосредственно нашихъ личныхъ актерскихъ интересовъ.
Такъ какъ гражданская война продолжалась, то съ пайками становилось неладно. Особенно страдали актеры отъ недостатка жировъ. Я изъ Петербурга иногда ѣздилъ на гастроли въ московскiй Большой Театръ. Въ одинъ изъ такихъ прiѣздовъ, московскiе актеры, жалуясь на сокращенiе пайковъ, просили меня за нихъ при случаѣ похлопотать.
Случай представился. Былъ въ театрѣ большой коммунистическiй вечеръ, на которомъ, между прочимъ, были представители правящихъ верховъ. Присутствовалъ въ театрѣ и Троцкiй. Онъ сидѣлъ въ той самой ложе, которую раньше занималъ великiй князь Сергѣй Александровичъ. Ложа имела прямое соединенiе со сценой, и я, какъ делегатъ отъ труппы, отправился къ военному министру. Министръ меня, конечно, принялъ. Я представлялъ себѣ Троцкаго брюнетомъ. Въ дѣйствительности, это скорѣе шатенъ-блондинъ съ свѣтловатой бородкой, съ очень энергичными и острыми глазами, глядящими черезъ блестящее пенснэ. Въ его позѣ — онъ, кажется, сидѣлъ на скамейкѣ — было какое то грузное спокойствiе.
Я сказалъ:
— Здравствуйте, тов. Троцкiй!
Онъ, не двигаясь, просто сказалъ мнѣ:
— Здравствуйте!
— Вотъ, — говорю я, — не за себя, конечно, пришелъ я просить у Васъ, а за актеровъ. Трудно имъ. У нихъ уменьшили паекъ, а мнѣ сказали, что это отъ Васъ зависитъ прибавить или убавить.
Послѣ секунды молчанiя, оставаясь въ той же неподвижной позѣ, Троцкiй четко, буква къ буквѣ, отвѣтилъ:
— Неужели Вы думаете, товарищъ, что я не понимаю, что значить, когда не хватаетъ хлѣба? Но не могу же я поставить на одну линiю солдата, сидящаго въ траншеяхъ, съ балериной, весело улыбающейся и танцующей на сценѣ.
Я подумалъ:
— Печально, но резонно.
Вздохнулъ и сказалъ:
— Извините, — и какъ то стушевался.
Я замѣчалъ не разъ, что человѣкъ, у котораго не удается просьба, всегда какъ то стушевывается…
Комиссара народнаго просвѣщенiя А.В.Луначарскаго я однажды — задолго до революцiи — встрѣтилъ на Капри у Горькаго. Мы сидѣли за завтракомъ, когда съ книжками въ рукахъ пришелъ на террасу довольно стройный полу-блондинъ рыжеватаго оттѣнка, въ пенснэ и въ бородкѣ a la Генрихъ IV. Видъ онъ имѣлъ «нигилистическiй» — ситцевая косоворотка, бѣлая въ черныхъ мушкахъ, подпоясанная какимъ то простымъ пояскомъ, можетъ быть, даже тесемкой. Онъ заговорилъ съ Горькимъ по поводу какой то статьи, которую онъ только что написалъ, и въ его разговорѣ я замѣтилъ тотъ самый южный акцентъ, съ которымъ говорятъ въ Одессѣ. Человѣкъ этотъ держался очень скромно, дѣловито и мнѣ былъ симпатиченъ. Я потомъ спросилъ Горькаго, кто это такой, хотя и самъ понялъ, что это журналисть. Не помню, кто въ то время былъ въ Россiи царскимъ министромъ народнаго просвѣщенiя; мнѣ, во всякомъ случаѣ, не приходила въ голову мысль, что этотъ молодой въ косовороткѣ — его будущiй замѣститель, и что мнѣ когда нибудь понадобится его властная рекомендация въ моемъ Петербургѣ.
А въ началѣ большевистскаго режима понадобилась. Не разъ А.В.Луначарскiй меня выручалъ.
Въ Петербургѣ жилъ онъ конспиративно, и долго пришлось мнѣ его разыскивать. Нашелъ я его на какой то Линiи Васильевскаго Острова. Высоко лѣзъ я по грязнымъ лѣстницамъ и засталъ его въ маленькой комнатѣ, стоящимъ у конторки, въ длинномъ жеванномъ сюртукѣ.
— Анатолiй Васильевичъ, помогите! Я получилъ извѣстiе изъ Москвы, что какiе то солдаты безъ надлежащаго мандата грабятъ мою московскую квартиру. Они увезли сундукъ съ подарками — серебряными ковшами и проч. Ищутъ будто бы больничное бѣлье, такъ какъ у меня во время войны былъ госпиталь. Но бѣлье я уже давно роздалъ, а вотъ мое серебро пропало, какъ пропали 200 бутылокъ хорошего французскаго вина.
Луначарскiй послалъ въ Москву телеграмму, и мою квартиру оставили въ покоѣ. Вино, впрочемъ, отъ меня не совсѣмъ ушло. Я потомъ изредка въ ресторанахъ открывалъ бутылки вина съ надписью — «envoie spйciale pour Mr Chaliapine», и съ удовольствiемъ распивалъ его, еще разъ оплачивая и стоимость его, и пошлины… А мое серебро еще нѣкоторое время безпокоило соцiалистическое правительство. Прiѣхавъ черезъ нѣкоторое время въ Москву, я получилъ изъ Дома Совѣтовъ бумагу, въ которой мнѣ сказано было очень внушительнымъ языкомъ, что я долженъ переписать все серебро, которое я имѣю дома, и эту опись представить въ Домъ Совѣтовъ для дальнѣйшихъ распоряженiй. Я понималъ, конечно, что больше уже не существуетъ ни частныхъ ложекъ, ни частныхъ вилокъ — мнѣ внятно и нѣсколько разъ объяснили, что это принадлежитъ народу. Тѣмъ не менѣе, я отправился въ Домъ Совѣтовъ съ намѣренiемъ какъ нибудь убѣдить самого себя, что я тоже до нѣкоторой степени народъ. И въ домѣ Совътовъ я познакомился по этому случаю съ милѣйшимъ, очаровательнѣйшимъ, но довольно настойчивымъ, почти рѣзкимъ Л.Б.Каменевымъ, шуриномъ Троцкаго.