Тов. Каменевъ принялъ меня очень любезно, совсѣмъ по европейски, что меня не удивило, такъ какъ онъ былъ по европейски очень хорошо одѣтъ, но, какъ и прочiе, онъ внятно мнѣ объяснилъ:
— Конечно, тов. Шаляпинъ, вы можете пользоваться серебромъ, но не забывайте ни на одну минуту, что въ случаѣ, если это серебро понадобилось бы народу, то народъ не будетъ стесняться съ вами и заберетъ его у васъ въ любой моментъ.
Какъ Подколесинъ въ «Женитьбѣ» Гоголя, я сказалъ:
— Хорошо, хорошо. Но… Но позвольте мнѣ, тов. Каменевъ, увѣрить васъ, что ни одной ложки и ни одной вилки я не утаю и въ случаѣ надобности отдамъ всѣ вилки и всѣ ложки народу. Однако, разрѣшите мнѣ описи не составлять, и вотъ почему…
— Почему?
— Потому, что ко мнѣ уже товарищи прiѣзжали и серебро забирали. А если я составлю опись оставшагося, то отнимуть уже по описи, т. е. рѣшительно все…
Весело посмотрѣлъ на меня мой милый революцiонеръ и сказалъ:
— Пожалуй, вы правы. Жуликовъ много.
Левъ Борисовичъ прiятельски какъ то расположился ко мнѣ сразу и по поводу народа и его нуждѣ говорилъ со мною еще минутъ 15. Мило и весело объяснялъ онъ мнѣ, что народъ настрадался, что начинается новая эра, что эксплоататоры и, вообще, подлецы и имперiалисты больше существовать не будутъ, не только въ Россiи, но и во всемъ мiрѣ.
Это говорилось такъ прiятно, что я подумалъ:
— Вотъ съ такими революцiонерами какъ то и жить прiятнѣе, если онъ и засадитъ тебя въ тюрьму, то по крайней мѣрѣ у решетки весело пожметъ руку…
Пользуясь расположетемъ сановника, я ему тутъ бухнулъ:
— Это вы очень хорошо говорили о народѣ и имперiалистахъ, а надпись надъ Домомъ Совѣтовъ вы сдѣлали нехорошую.
— Какъ, нехорошую?
— «Миръ хижинамъ, война дворцамъ». А по моему народу такъ надоѣли эти хижины. Вотъ я много езжу по желѣзнымъ дорогамъ и уже сколько лѣтъ проезжаю то мимо одного города, то мимо другого, и такъ неприглядно смотреть на эти мирные нужники. Вотъ, написали бы — «миръ дворцамъ, война хижинамъ»: было бы, пожалуй, лучше.
Л.Б., по моему, не очень мнѣ на мою бутаду возражалъ: это, молъ, надо понимать духовно…
А пока я старался понять это духовно, дома уже кто то приходилъ высказывать соображенiя, что картины, которыя у меня висятъ, тоже народныя. Почему это вы одинъ любуетесь на нихъ? Хе… хе… Народъ тоже картины любитъ…
Пожалуй, правда, — думалъ я. Но когда я затѣмъ видалъ эти картины въ Берлинѣ на выставкѣ у антикваровъ, я спрашивалъ себя, о какомъ же народѣ онъ толковалъ:
— Русскомъ или нѣмецкомъ?
Читатель, вѣроятно, замѣтилъ, что мои отрывочныя встрѣчи съ вождями революцiи — министрами, градоправителями, начальниками Чека — носили почти исключительно «деловой» характеръ. Вѣрнѣе, я всегда являлся къ нимъ въ качествѣ просителя и ходатая, то за себя, то за другихъ. Эта необходимость «просить» была одной изъ самыхъ характерныхъ и самыхъ обидныхъ чертъ совѣтскаго быта. Читатель, конечно, замѣтилъ и то, что никакими серьезными привиллегiями я не пользовался. У меня, какъ и у другихъ горемычныхъ русскихъ «гражданъ», отняли все, что отнять можно было и чего такъ или иначе нельзя было припрятать. Отняли домъ, вклады въ банкѣ, автомобиль. И меня, сколько могли, грабили по мандатамъ и безъ мандатовъ, обыскивали и третировали «буржуемъ». А, вѣдь, я все же былъ въ нѣкоторомъ смыслѣ лицо привиллегированное, благодаря особенной моей популярности, какъ пѣвца. Для меня были открыты многiя двери, который для другихъ были крѣпко и безнадежно закрыты. И на что же мнѣ приходилось тратить силу престижа? Большею частью, на огражденiе себя отъ совершенно безсмысленныхъ придирокъ и покушенiй. Въ концѣ концовъ все это было такъ ничтожно. Нѣсколько неурочныхъ обысковъ, нѣсколько бутылокъ вина, немного серебра, Hѣсколько старыхъ пистолетовъ, нѣсколько повѣстокъ о «контрибуцiяхъ». Если я объ этомъ разсказываю, то только потому, что эти мелочи лучше крупныхъ событiй характеризуютъ атмосферу русской жизни подъ большевиками. Если мнѣ, Шаляпину, приходилось это переносить, что же переносилъ русскiй обыватель безъ связей, безъ протекцiи, безъ личнаго престижа — мой старый знакомый обыватель съ флюсомъ и съ подвязанной щекой?.. А кто тогда въ Россiи ходилъ безъ флюса? Имъ обзавелись буквально всѣ люди, у которыхъ у самихъ еще недавно были очень крѣпкiе зубы…
Шелъ я однажды лѣтомъ съ моего Новинскаго Бульвара въ Кремль, къ поэту Демьяну Бѣдному. Онъ былъ ко мнѣ дружески расположенъ, и такъ какъ имѣлъ въ Кремлѣ большой вѣсъ, то часто оказывалъ мнѣ содѣйствiе то въ томъ, то въ другомъ. И на этотъ разъ надо было мнѣ о чѣмъ то его просить. Около театра «Парадизъ», на Никитской улицъ, ко мнѣ приблизился человѣкъ съ окладистой сѣдой бородой въ широкой мягкой шляпѣ, въ крылаткѣ и въ поношенномъ платьѣ. Подошелъ и бухнулся на колѣни мнѣ въ ноги. Я остановился пораженный, думая, что имѣю дѣло съ сумасшедшимъ. Но сейчасъ же по устремленнымъ на меня свѣтлымъ голубымъ глазамъ, по слезамъ, отчаянiю жестовъ и складу просительныхъ словъ я понялъ, что это вполнѣ нормальный, только глубоко потрясенный несчастьемъ человѣкъ.
— Г. Шаляпинъ! Вы — артистъ. Всѣ партiи, — какiя есть на свѣтѣ, — должны васъ любить. Только вы можете помочь мнѣ въ моемъ великомъ горѣ.
Я поднялъ старика и разспросилъ его, въ чѣмъ дѣло. Его единственному сыну, проведшему войну въ качествѣ прапорщика запаса, угрожаетъ смертная казнь. Старикъ клялся, что сынъ его ни въ чѣмъ не повиненъ, и такъ плакалъ, что у меня разрывалось сердце. Я предложилъ ему зайти ко мнѣ черезъ два дня и въ душѣ рѣшилъ умолять, кого надо, о жизни арестованнаго, какъ старикъ умолялъ меня.
Къ Демьяну Бедному я пришелъ настолько взволнованный, что онъ спросилъ меня, что со мною случилось.
— Вы выглядите нездоровымъ.
И тутъ я замѣтилъ знакомаго человѣка, котораго я разъ видалъ въ Петербургѣ: это былъ Петерсъ.
— Вотъ, — говоритъ Бѣдный, — Петерсъ прiѣхаль изъ Кiева «регулировать дѣла». А я думаю, куда Петерсъ ни прiѣзжаетъ, тамъ дѣла «иррегулируются».
Пусть онъ «регулируетъ дѣла», какъ угодно, а Петерсу я на этотъ разъ очень обрадовался. Я разсказалъ имъ случай на Никитской улицѣ.
— Сердечно прошу Васъ, тов. Петерсъ, пересмотрите это дѣло. Я глубоко вѣрю этому старику.
Петерсъ обѣщалъ. Черезъ два дня пришелъ ко мнѣ радостный, какъ бы изъ мертвыхъ воскресили, старикъ и привелъ съ собою освобожденнаго молодого человѣка. Я чувствовалъ, что старикъ изъ благодарности отдалъ бы мнѣ свою жизнь, если бы она мнѣ понадобилась. Спасибо Петерсу. Много, можетъ быть, на немъ грѣховъ, но этотъ праведный поступокъ я ему никогда не забуду. Молодой человѣкъ оказался музыкантомъ, поступилъ въ какую то военную часть, дирижировалъ, и, вѣроятно, не разъ съ того времени въ торжественныхъ случаяхъ исдолнялъ великiй «Интернацiоналъ», какъ исполняетъ, должно быть, и по сiю пору.
Кто же былъ этотъ безпомощный и беззащитный старикъ, падающiй на колѣни передъ незнакомымъ ему человѣкомъ на улицѣ на глазахъ публики?
— Бывшiй прокуроръ Виленской Судебной Палаты…
Вскоре послѣ этой встрѣчи съ Петерсомъ случилось мнѣ увидѣть и самаго знаменитаго изъ руководителей Чека, Феликса Дзержинскаго. На этотъ разъ не я искалъ встрѣчи съ нимъ, а онъ пожелалъ видѣть меня. Я думаю, онъ просто желалъ подвергнуть меня допросу, но изъ вниманiя, что ли, ко мнѣ избралъ форму интимной беседы. Я упоминалъ уже о коммунистѣ Ш., который какъ то жаловался, что актеры «размягчаютъ сердце революционера» и признавался, что ему «скучно, Шаляпинъ, бесѣдовать за чаемъ». Этотъ Ш. позже сделался начальникомъ какого то отряда армiи и какъ то попалъ въ бѣду. Контроль обнаружилъ въ кассѣ отряда нехватку въ 15.000 рублей. Коммунистъ Ш. былъ мнѣ симпатиченъ — онъ былъ «славный малый», не былъ, во всякомъ случай, вульгарнымъ воромъ, и я не думаю, что онъ произвелъ окончательную растрату. Вѣроятно, какая нибудь красивая актриса «размягчила ему сердце», и такъ какъ ему было «скучно за чаемъ», то онъ заимствовалъ изъ кассы деньги на нѣсколько дней съ намѣренiемъ ихъ пополнить. Дѣйствительно, касса была имъ пополнена: взялъ, должно быть, у кого нибудь «взаймы». Но самый фактъ нехватки казенныхъ денегъ произвелъ впечатлѣнiе, и дѣломъ занялся самъ Дзержинскiй. Такъ какъ было замѣчено мое расположенiе къ Ш., то Дзержинскiй пожелалъ меня выслушать. И вотъ, получаю я однажды приглашенiе на чашку чаю къ очень значительному лицу и тамъ нахожу Дзержинскаго.