Товарищи, почуявъ опасный пассажъ въ дружеской бесѣдѣ, встали между мною и Куклинымъ. Успокоили меня, и «гости», выпивъ послѣднiй стаканъ эстонской водки, разошлись по домамъ.
Нисколько не веселѣе обстояли дѣла въ театрѣ.
Какъ-то давно въ Петербургѣ, еще при старомъ режимѣ, ко мнѣ въ Сѣверную гостинницу постучался какой-то человѣкъ. Былъ онъ подстриженъ въ скобку, на выковырянномъ рябоватомъ лицѣ были рыженькiе усики, сапоги бутылкой. Вошелъ, повертѣлъ головой направо и налѣво, точно она у него была надѣта на колъ, посмотрѣлъ углы и, найдя икону, истово трижды перекрестился да и сказалъ:
— Федоръ Ивановичъ, вы меня не помните?
— Hѣтъ — говорю.
— А я у васъ при постройкѣ дачи, значитъ, наблюдалъ.
— Ахъ, да. Кажется, вспоминаю.
— Будьте любезны, Федоръ Ивановкчъ, похлопочите мнѣ мѣстечко какое.
— А что вы умѣете дѣлать?
Нечаянный собесѣдникъ удивился:
— Какъ что могу дѣлать? Наблюдать.
Интересно наблюдать, потому что онъ, ничего не дѣлая и ничего не понимая, только приказываетъ:
— Сенька, гляди, сучокъ-отъ какъ рубишь!
И Сенька, который уже въ десятомъ поту, долженъ до двѣнадцатаго поту сучокъ-отъ рубить.
Много на Руси охотниковъ понаблюдать. И вотъ эти любители наблюдать набросились при коммунизмѣ на русскiй театръ. Во время революцiи большую власть надъ театромъ забрали у насъ разные проходимцы и театральныя дамы, никакого въ сущности отношенiя къ театру не имѣвшiя. Обвиняли моего милаго друга Теляковскаго въ томъ, что онъ кавалеристъ, а директорствуетъ въ Императорскихъ театрахъ. Но Теляковскiй въ своей полковой конюшнѣ больше передумалъ о театрѣ, чѣмъ эти проходимцы и дамы-наблюдательницы во всю свою жизнь. Но онѣ были коммунистки или жены коммунистовъ, и этого было достаточно для того, чтобы ихъ понятiя объ искусствѣ и о томъ, что нужно «народу» въ театрѣ — становились законами. Я все яснѣе видѣлъ, что никому не нужно то, что я могу дѣлать, что никакого смысла въ моей работѣ нѣтъ. По всей линiи торжествовали взгляды моего «друга» Куклина, сводившiеся къ тому, что кромѣ пролетарiата никто не имѣетъ никакихъ основанiй существовать, и что мы, актеришки, ничего не понимаемъ. Надо-де намъ что нибудь выдумать для пролетарiата и представить… И этотъ духъ проникалъ во всѣ поры жизни, составлялъ самую суть совѣтскаго режима въ театрахъ. Это онъ убивалъ и замораживалъ умъ, опустошалъ сердце и вселялъ въ душу отчаянiе.
Кто же они, сей духъ породившiе?
Одни говорятъ, что это кровопiйцы; другiе говорятъ, что это бандиты; третьи говорятъ, что это подкупленные люди, подкупленные для того, чтобы погубить Россiю. По совести долженъ сказать, что, хотя крови пролито много, и жестокости было много, и гибелью, дѣйствительно, вѣяло надъ нашей родиной, — эти объясненiя большевизма кажутся мнѣ лубочными и чрезвычайно поверхностными. Мнѣ кажется, что все это проще и сложнѣе, въ одно и то же время. Въ томъ соединенiи глупости и жестокости, Содома и Навуходоносора, какимъ является совѣтскiй режимъ, я вижу нѣчто подлинно-россiйское. Во всѣхъ видахъ, формахъ и степеняхъ — это наше родное уродство.
Я не могу быть до такой степени слѣпымъ и пристрастнымъ, чтобы не заметить, что въ самой глубокой основѣ большевистскаго движенiя лежало какое то стремленiе къ дѣйствительному переустройству жизни на болѣе справедливыхъ, какъ казалось Ленину и нѣкоторымъ другимъ его сподвижникамъ, началахъ. Не простые же это были, въ концѣ концовъ, «воры и супостаты». Беда же была въ томъ, что наши россiйскiе строители никакъ не могли унизить себя до того, чтобы задумать обыкновенное человѣческое зданiе по разумному человѣческому плану, а непременно желали построить «башню до небесъ» — Вавилонскую башню!.. Не могли они удовлетвориться обыкновеннымъ здоровымъ и бодрымъ шагомъ, какимъ человѣкъ идетъ на работу, какимъ онъ съ работы возвращается домой — они должны рвануться въ будущее семимильными шагами… «Отрѣчемся отъ стараго мiра» — и вотъ, надо сейчасъ же вымести старый мiръ такъ основательно, чтобы не осталось ни корня, ни пылинки. И главное — удивительно знаютъ все наши россiйскiе умники. Они знаютъ, какъ горбатенькаго сапожника сразу превратить въ Аполлона Бельведерскаго; знаютъ, какъ научить зайца зажигать спички; знаютъ, что нужно этому зайцу для его счастья; знаютъ, что черезъ двѣсти лѣтъ будетъ нужно потомкамъ этого зайца для ихъ счастья. Есть такiе заумные футуристы, которые на картинахъ пишутъ какiя то сковороды со струнами, какiе то треугольники съ селезенкой и сердцемъ, а когда зритель недоумѣваетъ и спрашиваетъ, что это такое? — они отвѣчаютъ: «это искусство будущаго»… Точно такое же искусство будущаго творили наши россiскiе строители. Они знаютъ! И такъ непостижимо въ этомъ своемъ знанiи они увѣрены, что самое малейшее несогласiе съ ихъ формулой жизни они признаютъ зловреднымъ и упрямымъ кощунствомъ, и за него жестоко караютъ.
Такимъ образомъ произошло то, что всѣ «медали» обернулись въ русской дѣйствительности своей оборотной стороной. «Свобода» превратилось въ тираннiю, «братство» — въ гражданскую войну, а «равенство» привело къ приниженiю всякаго, кто смеетъ поднять голову выше уровня болота. Строительство приняло форму сплошного раарушенiя, и «любовь къ будущему человѣчеству» вылилась въ ненависть и пытку для современниковъ.
Я очень люблю поэму Александра Блока — «Двѣнадцать» — несмотря на ея конецъ, котораго я не чувствую: въ большевистской процессiи я Христа «въ бѣломъ венчике изъ розъ» не разглядѣлъ. Но въ поэме Блока замѣчательно сплетенiе двухъ разнородныхъ музыкальныхъ темъ. Тамъ слышна сухая, механическая поступь революцiонной жандармерiи:
Это — «Капиталъ», Марксъ, Лозанна, Ленинъ… И вмѣстѣ съ этимъ слышится лихая, озорная русская завируха-метель:
Это нашъ добрый знакомый — Яшка Изумрудовъ…
Мнѣ кажется, что въ россiйской жизни подъ большевиками этотъ второй, природный элементъ чувствовался съ гораздо большей силой, чѣмъ первый — командный и наносный элементъ. Большевистская практика оказалась еще страшнѣе большевистскихъ теорiй. И самая страшная, можетъ быть, черта режима была та, что въ большевизмъ влилось цѣликомъ все жуткое россiйское мещанство съ его нестерпимой узостью и тупой самоувѣренностъю. И не только мещанство, а вообще весь русскiй бытъ со всѣмъ, что въ немъ накопилось отрицательнаго. Пришелъ чеховскiй унтеръ Пришибеевъ съ замѣтками о томъ, кто какъ живетъ, и пришелъ Федька-каторжникъ Достоевскаго со своимъ ножомъ. Кажется, это былъ генеральный смотръ всѣмъ персонажамъ всей обличительной и сатирической русской литературы отъ Фонвизина до Зощенко. всѣ пришли и добромъ своимъ поклонились Владимiру Ильичу Ленину…
Пришли архиварiусы незабвенныхъ уѣздныхъ управъ, фельдфебеля, разнасящiе сифилисъ по окраинамъ города, столоначальники и жандармы, прокутившiеся ремонтеры-гусары, недоучившiеся студенты, неудачники фармацевты. Пришелъ нашъ знакомый провинцiальный полу-интеллигентъ, который въ сѣрые дни провинцiальной жизни при «скучномъ» старомъ режимѣ искалъ какихъ-то особенныхъ умственныхъ развлеченiй. Это онъ выходилъ на станцiю железной дороги, гдѣ поездъ стоитъ две минуты, чтобы четверть часика погулять на платформе, укоризненно посмотреть на пасажировъ перваго класса, а послѣ проводовъ поезда какъ то особенно значительно сообщить обожаемой гимназисткѣ, какое глубокое впечатлѣнiе онъ вынесъ вчера изъ первыхъ главъ «Капитала»…
Въ казанской земской управе, гдѣ я служиль писцомъ, былъ столоначальникъ, ведавшiй учительскими дѣлами. Къ нему приходили сельскiе учителя и учительницы, всѣ они были различны по наружности, т. е., одеты совершенно непохоже одинъ на другого, подстрижены каждый по своему, голоса у нихъ были различные, и весьма были разнообразны ихъ простыя русскiя лица. Но говорили они всѣ какъ то одинаково — одно и то же. Вспоминая ихъ теперь, я понимаю, что чувствовали они тоже одинаково. Они чувствовали, что все существующее в Россiи рѣшительно никуда не годится, что настанетъ время, когда будетъ возстановлена какая то, имъ не очень отчетливо-ясная справедливость, и что они тогда духовно обнимутся со страдающимъ русскимъ народомъ… Хорошiя, значитъ, у нихъ были чувства. Но вотъ запомнилась мнѣ одна такая страстная народолюбка изъ сельскихъ учительницъ, которая всю свою къ народу любовь перегнала въ обиду, какъ перегоняютъ хлѣбъ въ сивуху. Въ обиду за то, что Венера Милосская (о которой она читала у Глеба Успенскаго) смѣетъ быть прекрасной въ то время, когда на свѣтѣ столько кривыхъ и подслеповатыхъ людей, что Средиземное море смѣетъ сiять лазурью (вычитала она это у Некрасова) въ то время, когда въ Россiи столько лужъ, топей и болотъ… Пришла, думаю я, поклониться Кремлю и она…