Действительно, а что такого – ребята замечательные, у костра ему обогреться позволили, а потом и накормили. Целая миска каши, горячей, ароматной, пахнущей именно кашей, а не пылью и плесенью, даже сырой воздух подвала не мог перебить этот замечательный запах. Владлен ел, а парни разговаривали. Он начал прислушиваться к беседе машинально, звуки сами проникали в уши и оседали в голове.
– Ну и зачем ты его сюда приволок? – Это Гриня, атаман сегодня в хорошем расположении духа. Сидит на высокой железной кровати, вместо матраса на железную сетку навалены тряпки, чьи-то рубашки, штаны, даже женское пальто валяется, темно-зеленое, как листья одуванчика. На Грине теплый овчинный тулуп, а под ним – понтовая черная кожанка, самая настоящая, какую только комиссары и носят. Но Гриня не комиссар, несмотря на кожанку и наган, который он то в руках вертит, то за пояс затыкает, то в голенища сапог засунуть стремится.
Генка не отвечает, потому как – Дебил. Он вообще только «да» и «нет» знает. И еще «пошел вон».
– Дебил, – вздыхает Гриня. – Вот и что мне теперь с ним делать?
– Пусть с нами остается. – Это Нюхарь, совсем еще мальчишка, лет десять, наверное, мелкий, верткий и весь какой-то скользкий.
– Пускай остается! – хмыкнул Гриня. – А ты его, что ли, кормить будешь? Он вообще что-нибудь полезное делать может?
– Ты че-нибудь полезное делать можешь? – толкнул Владлена в бок Васька.
– Не знаю, – признался Владлен. – Что скажете, то и буду…
– Он научится, – перевел Хромой.
Владлен закивал: он научится, обязательно научится, только бы эти ребята не прогнали его туда, на улицу, где зыбкий ноябрь, зыбкие улицы, зыбкая, затерянная во времени жизнь, война, дикий вой сирен и грозный – немецких штурмовиков. Он научится, лишь бы уйти от всего этого.
– Тогда ладно, – смилостивился Гриня. – Пущай остается. Слышь, ты, убогий, как тебя зовут?
– Владлен, – повторил он. Он был готов десять, нет, сто раз повторять собственное имя. Его оставили. Его не выгоняют!.
– Это что ж за имя такое? – прищурился атаман.
– Владимир Ленин. По первым слогам. – Впервые в жизни ему стало стыдно, что у него такое глупое имя. Дурацкое.
– Ах! Даже так! Ну-ну… Ты у нас пламенный комсомолец?
– Нет. Не успел.
– Жалость какая, – покачал головою Гриня, – не успел! Ну, ничего, не печалься, вот война закончится, и ты все успеешь. Ладно, не о том заговорили. Так вот, Владик, правила у нас простые. Я – главный, мое слово – закон. Держимся вместе, только так можно выжить. Понятно?
– Да.
– Тогда дальше. Мы все работаем, не на заводах, конечно, пусть там ослы трудятся. Хромой тебя определит, будешь делать, что он скажет. И еще одно. – Гриня подскочил к Владлену и заглянул ему в глаза. – Заложить нас вздумаешь – убью! Понял?
– Да. – Теперь, когда голод отступил, вернулись чувства. Например, страх. У атамана были сумасшедшие глаза. Однажды Владлен столкнулся с бешеной собакой, хотя, столкнулся – это громко сказано: он видел, как люди в униформе тащили эту собаку в машину, ему стало жаль животное, а мама сказала, что пес бешеный. Так вот, у того пса были точно такие же глаза, сумасшедшие, с маленькими, с игольное ушко, зрачками.
– Тогда свободен. Работать завтра начнешь.
Владлен не слишком хорошо понял, что же ему нужно будет делать, да его и не слишком это волновало, достаточно того, что он не умер. Через месяц он очень жалел об этом.
Лия
Утро выдалось солнечным и каким-то удивительно спокойным, от вчерашнего дня остались лишь смутные воспоминания. Ну, и стыд за свое поведение.
– Какие у нас на сегодня планы? – осведомилась я, стараясь делать вид, что ничего такого не произошло.
И была права, ведь ничего же не было – подумаешь, спали на одной кровати! Тогда почему мне так неудобно перед ним? И вообще, подсказала проснувшаяся, как всегда не вовремя, совесть, приличные люди сначала здороваются, а потом интересуются планами на день, а я – девушка приличная и к голосу совести прислушиваюсь. Иногда.
– Доброе утро.
– Доброе, – ответил Локи.
Я не знаю, во сколько он проснулся и спал ли вообще, но завтрак, стоявший на столе, говорил в пользу гостя. Или уже не гостя? Надо же, какие идиотские мысли лезут в голову по утрам, это потому что воскресенье.
– Как спалось? – Если уж я начала светскую беседу, то есть смысл ее продолжить.
– Нормально. Спасибо.
– За что?
– За приглашение.
Я поперхнулась утренним кофе: он мог бы и промолчать, но молчать Локи не собирался. Не сегодня.
– Я проверил, это действительно на ваше Чертово кладбище дорога.
– Поздравляю.
– Мне нужно уехать.
– Опять? – Всю радость от сегодняшнего утра как ветром сдуло. Он снова сгинет в неизвестном направлении, а я? А со мной что?
– Ненадолго. К вечеру я вернусь, честно.
– Мне сегодня в храм… Я обещала Светлане прийти, мне ведь так вчера понравилось, это будет подозрительно, если я не приду… А если приду, то этот американский тип опять залезет в мою голову…
Выслушав меня, Локи спокойно ответил:
– Можешь идти, это сравнительно безопасно. Он потрудился с тобой вчера и уверен, что установка работает. Просто постарайся не выделяться из общей толпы, смотри на этого Джека с восторгом и обожанием, он ничего не заметит.
– А если…
– Лия, посмотри мне в глаза!
Я выполнила требование.
– Ты мне веришь?
– Да.
– Действительно веришь?
– Да. Я тебе верю! Действительно верю!
– Я рад, – очень серьезно сказал Локи. – Тогда послушай меня. Твоя голова – это не карта и не сейф, где имеется сигнализация. Если ты будешь вести себя правильно, американец ничего не заметит. Я не способен объяснить это нормальным языком, в нем просто нет подходящих слов. Установка либо работает, либо нет. Если она работает, значит, все в порядке. Обнаружить, так сказать, последствия моей работы можно, но для этого надо знать, что ищешь.
– А ты вчера знал?
– Знал. И еще: сеанс гипноза не гарантирует стопроцентный результат. Если что-то пойдет не так, всегда можно будет списать это на твое сниженное восприятие, такое тоже встречается. Ну, оплошал американец, с кем не бывает?
– Ладно. Я пойду.
Я ощущала себя отважной партизанкой, которая согласилась пожертвовать жизнью во имя победы – это по меньшей мере. Другая моя половина утверждала, что жертвовать собственной жизнью – это как раз-таки непрактично, гораздо интереснее пустить под откос эшелон с вражеским оружием. А лучше – два.
– И еще. – Похоже, командир жаждал дать последние наставления. – Вы вчера что-нибудь пили? Или ели?
– Пили. Вино, кажется. Очень вкусное.
– Угу.
– Что «угу»?
– Больше не пей. И не ешь.
– Отказаться? – Отказываться от вина не хотелось, хотя бы потому, что я должна была проверить, правда ли оно такое вкусное, как мне вчера показалось, или это тоже гипноз?
– Нет, отказываться не стоит. Пригуби чуть-чуть. Сделай вид, что глотаешь, а сама только губы смочи.
– Почему?
– Там наркотик.
– Правда?! – На самом деле я подумала, что кому-то из нас двоих определенно пора лечиться от паранойи. Или обоим.
– Скорее всего. Так иногда тоже делают. Два-три посещения, и все. После причастия душа летит, как на качелях, а если пропускаешь службу, депрессия тебе гарантирована. Довольно опасный способ, используют его не так уж часто, но…
– Короче, – закончила я его мысль, – не пей – козленочком станешь!
Локи
Чертово кладбище при свете дня выглядело обыкновенной лесной поляной. Никаких признаков готовящегося торжества, или почти никаких. На мягкой почве глубокий след от протектора. Свежий. Предположительно, машина приехала со стороны города, постояла здесь и уехала. Странно: для пикника рановато, да и после него на земле остаются всякие мелочи вроде кусочков хлеба, костей, огрызков колбасы, иногда к списку добавляются пластиковые стаканчики, одноразовые тарелки, пустые бутылки из-под пива или колы, окурки, в конце концов. Даже если убрать весь мусор, то никак не скроешь примятую траву, сломанные ветки и следы от обуви. А тут? Такое впечатление, что человек в машине ждал кого-то или просто осматривал место. Зачем?