Наконец, я нахожу лестницу. Мои пальцы ног уже болят от соприкосновения с неровными камнями, но я продолжаю идти, поднимаясь так быстро, что слабый свет в коридоре наверху кажется практически ослепляющим. Я слышу неясный звук, и поднимаю голову. Это летучая мышь. Большая мышь, бьющая крыльями. Я падаю в сторону, готовая закричать, но прежде чем я набираю воздух, кто-то хватает меня.
И толкает к грубой стене, стягивает маску в сторону и целует мою шею.
— Испугалась? — спросил Элиот.
Стук шагов раздается за нами, и он сжимает мои плечи сильнее, словно это сделает более убедительным то, что мы обнимаемся на фоне средневековых гобеленов.
Слуга проходит мимо, и когда она скрывается из виду, Элиот так внезапно меня отпускает, что я почти падаю.
— Прости, — он использует край гобелена, чтобы помочь мне убрать грязь подземелья с обуви. — Мы не хотим, чтобы кто-то узнал...
— Она не здесь, — мой голос, полный разочарования, звучит странно.
— Нет.
— Ты не кажешься удивленной.
— Я никогда не кажусь удивленной. Но это не значит... — второй звук приближающихся шагов. Я напрягаюсь, когда он тянется к моим плечам, но его руки на этот раз нежные. Он наклоняется, глядя мне в глаза, и на мгновение я уверена, что он действительно собирается меня поцеловать, потому я хватаюсь за маску, удерживая ее так, чтобы он не смог сдвинуть ее с моего лица. Не имеет значения, на какие риски он готов пойти, мне некомфортно дышать воздухом в этом месте. И я не хочу его целовать.
Не уверена в эмоциях на его лице, я недостаточно хорошо его знаю. Вина, недоверие, может быть желание. Чувствую, как деревенею, даже когда пытаюсь расслабиться в его объятиях.
— Ты слишком напряжена. Никто не поверит, что ты наслаждаешься этим, — говорит он.
— Я не наслаждаюсь этим, — промямлила я.
Двое слуг проходят мимо. Я смотрю, но ни один из них не является красивой служанкой Элиота.
— Не думаю, что кто-то поверит, будто ты привел меня в этот промозглый переход, чтобы... пообниматься, — наконец говорю я.
— Ты была бы удивлена, если бы узнала, в каких местах люди обнимаются.
— Люди... любовники... спускаются сюда для таких целей?
— Известных целей, — что-то в его голосе заставляет понять, что его губы изгибаются под маской.
Не могу сама быть такой.
— И ты? — спрашиваю я.
— Когда был младше.
— С той девушкой? Так вот почему она смотрела на меня как...
— Я не помню, — говорит он. — Разные девушки. Разные места.
— Это отвратительно.
— Возможно. Мой дядя держал меня узником здесь годами. Он не использовал клетки, но, тем не менее, я был узником. И все это знали. Я делал множество глупостей, стараясь его разозлить. Например, виделся с девочками в большинстве мест его ненаглядного дворца. И ничто из этого не имело значения.
— Не для тебя. Но, возможно, это что-то значит для них.
— Они были дурочками. Дружить со мной не было безопасно ни для кого, — голос Элиота низкий и злой. — И, вероятно, небезопасно до сих пор.
— Это я ненавижу здесь, — говорю я.
— Как и я.
— Мы завтра уедем? — спрашиваю я.
— Мы уедем, когда принц позволит нам, — мы выходим из холла к другой лестнице, затем спускаемся по длинному коридору, увешанному развевающимися гобеленами, за которыми можно легко спрятаться. Элиот останавливается возле двери. — Это твоя комната. Я буду напротив. Если тебе что-то нужно, — он усмехается, — просто постучись ко мне. На самом деле, кое-что нужно мне. Нам нужно попрактиковаться. Каждый раз, когда я кладу руки на тебя, ты застываешь. Люди обязательно заметят, — он притягивает меня ближе. — Некоторые девушки получают удовольствие...
Я толкаю его, и он делает полшага назад.
— Я не уверена в этом, но ты назвал их дурочками, и меня не интересует неожиданная близость.
Он все еще слишком близко, но я не отойду от него.
— Так долго, как мы будем играть в эту игру, жди моей близости. Тогда она не будет неожиданной.
— Нет, — я кладу руки ему на грудь и отталкиваю сильнее, чем раньше. — Это не часть нашего соглашения.
— Забудь соглашения. Просто попытайся не выглядеть такой расстроенной, когда я до тебя дотрагиваюсь. Мой дядя все замечает. Мы в опасности.
Открываю свою дверь.
— Аравия? — он сбрасывает часть своего раздражения и выглядит просто печальным. — Придешь ко мне в комнату выпить перед сном?