— Я взял бумагу и краски давным-давно, когда Элиот приходил в клуб попросить денег для его дяди. Тогда он не носил маску, думая, что он неприкасаемый.
Ненавижу чувствовать себя вынужденной защищать Элиота.
— Он не отказывался от маски, думая, что он неприкасаем.
Дети радостно рисуют. Элис нарисовал ярко-желтое солнце в верхнем углу. Уилл останавливается, чтобы бросить на него беглый взгляд.
— Она обычно не рисует подобное.
Он выглядит довольным.
Я следую за Уиллом в спальню. Я знаю, он не хочет слушать об Элиоте, но не могу не попытаться все объяснить.
— Не сила и не непобедимость заставляют Элиота не носить маску.
Уилл снимает одеяла с окон.
— Теперь, когда у нас всех есть маски, у нас будет больше света, больше воздуха, — он улыбается, но очевидно, что он игнорирует мои слова.
— Он верит, что маски делают нас негуманными, потому что мы не видим человеческих лиц. И частичка меня с ним согласна.
— Или, может, он просто хочет, чтобы ты сняла маску, и он беспрепятственно смог смотреть на твое лицо. — Уилл касается моей щеки. Кончики его пальцев порхают над моими скулами. В комнате тепло, но я дрожу. — И невозможно поцеловать кого-то в маске, если ты не заметила.
Мое лицо вспыхивает.
— Не думаю, что это так. Он не пытался снять мою маску. Я даже не нравлюсь Элиоту в достаточной мере. Мы работаем вместе...
— Ты ему нравишься. Я видел вас вместе, помнишь? Ему неприятно, что ты ему нравишься, — хмурится Уилл. — Это не дает ему использовать тебя.
— Мне нужна помощь Элиота. Мне нужно попасть домой, — я чувствую себя ужасно из-за того, что прошу об этом, когда Уилл едва держит глаза открытыми.
— Я бы с радостью провел тебя, но некому присмотреть за детьми. Мне нужно отдохнуть сейчас, и тогда я вечером буду в состоянии сопроводить тебя в Верхний город. — Он расстегивает верхнюю пуговицу рубашки, но раздевание, судя по всему, займет слишком много сил, поэтому он падает на постель. — Я жду твою историю. Расскажешь?
Я колеблюсь. Он закрывает глаза, ресницы темнеют на его щеках. То, что я сейчас тут, с ним — удивительно. В голову приходят незваные воспоминания, как Элиот сидел у моей кровати всю ночь, защищая от кошмаров.
— Аравия? — Уилл похлопывает по кровати рядом с собой, будто обращается к Генри или Элис. Мои сомнения так глупы.
Я скольжу в его кровать, лицом к нему, но не прикасаюсь. Комфортно и... и все. Комфортно. Я могу сказать, что он истощен. Его голос приглушенный. — Расскажи мне о Финне.
Всякий раз, когда я думаю о Финне, я вспоминаю, что он всегда верил в нашу мать, и это заставляет меня чувствовать себя еще хуже. У меня нет определенной истории. Вместо этого я концентрируюсь на своих чувствах, когда наблюдала за детьми в парке.
— Было сложно научиться говорить Я после его смерти. Как и у детей, всегда были только МЫ. Мы хотели печенья, мы боялись темноты. «Ужасались», наверное, звучит правильнее; мы с Финном всегда были напуганы ночью. Одним из первых изобретений отца был маленький светильник в нашу комнату. Страх беспокоил Финна.
Так много историй о Финне, историй о героизме и неизменном добродушии. Но та, которую хочу поведать я, не их этих.
— Подвал был пугающим. Всюду были темные углы и места, где из земли торчали кирпичи, места, где могли выползти разные существа, ящерицы или пауки, и там никогда не было достаточно света.
— В двенадцать лет он любил отрицать все свои страхи, и не хотел, чтобы боялась я. Мой страх перекидывался и затрагивал его. И я проводила ночи в подвале, ворочаясь с боку на бок, боясь, что из угла что-то выползет и коснется меня щупальцами или мохнатыми паучьими ногами. Я едва ли спала.
— Однажды вечером, когда я читала у одного из фонарей, Финн положил огромного белого паука мне на колени. Я не уверена, что он был таким большим, размером с монету, наверное, — вспоминая, я вздрагиваю. — Я не знаю, что он думал, я сделаю... убью его, может? Возможно, он думал, что я понимаю, что мой страх нелогичен, что паука легко убить. Но, вместо этого, я упала со стула и ударилась головой о стену. Из раны на голове пошла кровь, и затем он прижимал к ней тряпку, чтобы остановить ее, и я знаю, что ему было жаль. В течение двух месяцев после этого, он сидел около меня пока я засыпала. Иногда, когда часы уже показывали утро, он мог еще сидеть там.
Я глубоко вдыхаю, собираясь продолжить, и понимаю, что говорить больше нечего. Вместо милой истории о моем нежном брате, я показала его в дурном свете. Но Уилл смеется.
— Такие вещи часто случаются с братом и сестрой. Моя связь с Генри и Элис отличается от вашей с Финном, но, если я умру, мне не хотелось бы думать, что любой из них предпочел бы жить неполноценно из-за меня.