— Вечера. Ты проспал весь день, мой бедный.
— Утром я проснулся в странном месте в комнате, обитой сосновыми досками где-то в районе стариц. Я находился среди бандитов в цепях, хотя и был свободен. Когда я позвал, чтобы кто-нибудь помог мне, вошел громадный мужчина и ударил меня. Я дважды попал по нему, но он уложил меня с одного удара. И вот я здесь.
— Какой ужасный сон тебе приснился!
— Это был не сон, Клара.
— Что за бред ты несешь, — холодно сказала она. — Люди могут сказать, что твой рассудок поврежден — в результате несчастного случая — и пьянства.
— А не ты ли это сделала? Поместила меня среди бандюг, показала мне, насколько я пал — или могу упасть?
Она посмотрела на него сузившимися глазами. Когда она так смотрела, ее лицо замыкалось и Луи знал, что она удалялась от него на миллион миль ожидая, что он скажет что-нибудь непростительное.
Луи задержал дыхание и осознал, насколько хорошо он себя чувствует.
Это случилось в следующее воскресенье, когда он со своей женой Анжеликой сидел на мессе. Пока священник монотонно пел свои молитвы на латыни и курил ладан, Дух Святой снизошел на Луи Бреве и уже никогда в этой земной жизни не покидал его.
— Господь мой пастырь — прошептал Луи, челюсть его еще болела. — Он заботится обо мне, как заботится о пасхальном агнце иудеев…
Анжелика повернулась к нему с шиканьем, готовым сорваться с ее губ. Она остановилась, увидев блеск в его глазах.
— Как Он сохраняет живую кровь Сына Своего, — голос Луи стал громче,
— так Он направляет меня и распространяет как свет. Он возвышает мою душу, растворяет ее в воздухе.
К нему начали поворачиваться головы соседей с гневом или смущением на лицах.
— Он поднимает меня с величественностью Пророка и низвергает меня вниз в пламя, как он сделал с Принцем Воздуха.
Маленькая ручка Анжелики сжала его локоть. Ее пальцы впились в его мускулы, пытаясь причинить ему боль, но не сумели. Двигаясь по нерву, она пыталась поднять его.
Луи встал, ведомый только Духом, и его голос усилился.
— Но Он снова возвысит меня, Меч Господен поднят высоко…
— О, замолчи же! — взвыла Анжелика и толкнула его в боковой неф, где он остановился. Затем будто проснувшись, неуклюже преклонил колени, повернулся и медленно пошел к выходу.
Среди шума голосов вокруг него он явственно расслышал два слова: «Опять пьян».
Но он не был пьян.
Жара и духота под тентом давили словно атмосфера перед грозой. Напряжение в воздухе приводило к нетерпеливому желанию чего-то, пусть даже пророчеств о близком конце и проклятии, лишь бы избавиться от чувства неопределенности.
Частично напряжение исходило от укротителей змей. Текучее движение их раскачивающихся тел, головы с изогнутыми зубами, все убыстряющийся танец блестящих от масла рук и тел наэлектризовали толпу до предела. Напряжение должно было прорваться. И оно прорвалось.
— Я была неверна мужу…
— Я хотел украсть лошадь соседа…
— Я избивал свою жену…
— Я был пьяницей, — слова вырвались из горла Луи Бреве. — Вино для меня было другом, сначала добрым и ласковым. Затем оно стало господином, командующим и приказывающим. В конце-концов оно превратилось в дьявола, издевающегося надо мной и толкающего к дальнейшим безрассудствам.
— Аминь.
— Я был богатым человеком, известным в округе. Моим лекарством было хорошее вино и бренди, привозимые из Франции. Я растратил золото и любовь порядочной женщины на эти вина. И после этого любое вино стало хорошо для меня.
— Аминь!
— Искушаемый дьяволом, живущим в бутылке, я промотал свое состояние и начал тратить деньги моей доброй жены. У грязи в канаве было больше твердости, чем у меня. Я был приятелем головорезов и проституток, и в конце-концов преступников, прикованных к своим киркам и лопатам, мостящим дороги. — Аминь!
— Любой из моих прежних друзей отворачивался, завидев меня. Наш Господь тоже видел все это — но отвернул ли Он свое лицо от меня?
— Нет!
— Нет, Он не сделал этого. Он протянул свою руку и положил ее на мое сердце. Маленьким и твердым как камень было это сердце. И теперь, от прикосновения Господа, оно расширилось и наполнилось золотым светом, и темная кровь вытекла из него. Господь принял меня в свое лоно. И я больше не пьяница.
— АМИНЬ!
Волна чувств, сфокусированная радость трех сотен изголодавшихся человеческих существ, влились в уши Луи Бреве. Эйфория от этого была посильнее, чем от любого вина или виски, которые ему довелось пробовать.
— Сын мой, ты нарисовал замечательную картину с этой историей о пьянице. Пусть они идут, ненавидя и любя тебя. «Известное в этих местах семейство» и «расточал золотые монеты» — они проглотили все это за милую душу.
— Это правда, мистер Лимерик, — Луи после службы все еще держал шляпу в руках. Осознав это, он поискал глазами, куда можно было бы положить ее, и, не найдя ничего подходящего, водрузил на голову. Это вряд ли было вежливо, — внутри тента он был как бы в помещении и все такое — но Луи не хотел держать шляпу как проситель.
— Конечно, это правда, и вы рассказали так хорошо.
— Спасибо, сэр.
— Слишком хорошо, чтобы такой хозяин, как я, позволил тебе уйти. Как насчет пяти долларов в неделю и фонда? Конечно, в пути вы будете питаться с моей семьей. — Лимерик кивнул назад, туда, где его дочь Оливия, спокойно выбирала случайные банкноты, попавшие в корзину для пожертвований и сортировала серебро. Ни на минуту не прерывая своего занятия, она подняла голову и улыбнулась Луи, прохладно, как деревенская дыня.
— Фонда? — озадаченно спросил Луи. — Я не понимаю.
— Если кто-то опустит что-нибудь в ваш карман или шляпу, это ваше. Остальное идет с подаяния. Ясно?
— Это очень щедро, сэр. А что я должен делать, чтобы нести слово Божие?
— Помогать моему мальчику, Гомеру, ставить тент. Приходить на собрания, оба раза. И рассказывать вашу историю, как вы это сделали сегодня вечером.
— Пока вы будете здесь, я обязательно буду приходить.
— А когда мы двинемся в путь? Вы же хотите нести слово Божие повсюду?
— Конечно, мне хотелось бы этого.
— Считайте, что это сделано.
В Оклахоме Просвещение в лице его прежней любовницы, Клары, пришло к нему и имело разговор с Духом и Луи.
— Этот Лимерик использует тебя для того, чтобы наживаться, — сказала Клара. Со всей его напыщенностью и черным одеянием ему нет дела до Христа и Евангелия. Он даже втихаря пьет вино. Он делает из тебя дурака — даже большего, чем ты сам из себя делал.
— Какими бы ни были его цели, — ответил Луи, — он приводит людей к Откровению и к Господу. Может быть, он не самый воздержанный, но он много работает.
— А деньги?
— Это все для миссии в Африке, как он объяснил.
— Ты когда-нибудь видел хоть клочок письма из этой миссии или кого-нибудь, кто ее представляет? Видел ли ты когда-нибудь хоть один чек о переводе денег туда?
— Нет — я не посвящен в его финансы. Он дает деньги там, где нужно.
— И похоже, получает больше, чем дает.
— Поскольку он вершит дело Господа среди людей — и я могу помогать ему в этом — какое это имеет значение?
— Это означает, что он ловкий пройдоха. Может ли хороший человек так легко попасть под влияние плохого?
— Ливи не считает его плохим. Она его любит. А я люблю ее и доверяю ее простоте и чистоте в таких вещах. Ливи мудра.
— Сначала ты сказал правду: Ливи простодушна. Она ничего не знает, кроме игры на органе, на котором, кстати, играет плохо, и пересчитывания монет, что она делает медленно. Вся ее жизнь в ее пальцах.
— Она делает работу для Господа по-своему, как и все мы.
— Твоя вера непрошибаема. Назовем это слепотой и покончим с этим.
— Вере может быть нужна слепота.
— Тогда я кончаю с этим.
Сказав это, Клара поднялась и вышла. Луи никогда больше не видел ее.