— Ясно, — сказал я. — Большое спасибо.
Дюпен откашлялся.
— О хитрой уловке со стороны фон Кемпелена я заговорил потому, что вижу — этот человек ведет очень опасную игру. Впрочем, я не буду слишком горевать, если с ним приключится беда по дороге в Испанию, или куда там он направляется.
— Вы хотите сказать?..
— Я упоминал, что среди бумаг министра было много компрометирующих и просто занятных документов…
— Ну и?..
— Один из них относился к нашему делу. Это была сводка донесений французских агентов из разных стран. Оказывается, фон Кемпелен предлагал свое изобретение множеству людей в разных странах — в Италии и Англии, в Испании и Нидерландах. Предлагал министрам, принцам, графам и герцогам. Даже Папе Римскому.
— Боже мой! Он делает предложения только правителям и правительствам?
— В основном да. Но и отдельным лицам. В агентурном списке числился среди прочих и Руфус Гризуолд, равно как и Сибрайт Эллисон.
— Да ну? А Эллисон не сказал мне об этом ни полслова.
Дюпен пожал плечами.
— Эллисон мог в свое время с порога отвергнуть предложение как вздорное, а потом спохватился. Как бы то ни было, мне совершенно очевидно, что фон Кемпелен или невероятно наивен, или дьявольски умен. Он организовывает острую конкуренцию между богачами и между правительствами, а также между богачами и правительствами, чтобы сорвать куш побольше. Но это значит ходить по лезвию ножа. Такой шантаж может легко закончиться судом, тюрьмой или пыточной камерой. Некоторые из тех, к кому он обращался, — отъявленные мерзавцы, которые ни перед чем не остановятся. Таких людей может стравливать друг с другом только безумец или гениальный пройдоха.
— Один из отъявленных мерзавцев проживает в Толедо? — спросил я.
Дюпен кивнул.
— Архиепископ Фернандес. В один прекрасный день этот человек или станет кардиналом, или будет предан церковной анафеме, или превратится в кучку пепла на костре. Впрочем, тут мое воображение слишком разыгралось — временами я забываю, что инквизиция осталась в прошлом и нынче людей не сжигают.
— Архиепископ за или против возврата инквизиции? — спросил Петерс.
Наш собеседник издал короткий смешок.
— Фернандес то загорается идеей вернуть инквизицию, то охладевает к ней, — пояснил он. — В зависимости от настроения испанского правительства и того, что в данный момент быстрее приведет к кардинальской шапке.
— Так вы говорите, фон Кемпелен направляется не в Арагон и не в Наварру? Ведь с правителями этих областей он вел переговоры — а ну как договорился?
Дюпен пожал плечами и выставил руки ладонями вперед.
— Я знаю лишь то, что он сам пожелал сказать, — плюс к этому мне известно, что он предварительно направил письмо в Толедо. Делайте выводы.
Я тяжело вздохнул.
— В таком случае у меня больше вопросов нет.
— Тогда позвольте представить вам счет за мои услуги, — сказал Дюпен, доставая конверт из-под салфетки на столе. — Вы вправе подписать банковский чек, а может случиться так, что мы с вами больше не увидимся.
Я открыл протянутый мне конверт.
— Но тут два счета, — сказал я.
— Верно.
Мне было трудновато разобраться с незнакомыми франками — отчего весь мир не ведет расчеты в долларах! Второй же счет меня просто возмутил — такая огромная сумма в графе «непредвиденные расходы».
— С какой стати я должен оплачивать этот второй счет — от мадам Роже? — спросил я, потрясая листком бумаги.
— Необходимо как-то обеспечить старую женщину, — ответил Дюпен, — в связи с тем, что она потеряла дочь. Несколько часов назад труп Мари Роже был найден в реке.
— О! — только и сказал я.
И безропотно выписал чек.
Вернувшись на «Ейдолон», я решил, что пора получить совет у месье Вальдемара. Между тем Лигейя спустилась за покупками на берег. Ждать ее не хотелось, и я взял у капитана Ги запасной ключ от каюты месье Вальдемара — попробую справиться своими силами, ведь я все же обладаю кое-какими мес-мерическими способностями.
Я пригласил Петерса поучаствовать в эксперименте, но тот наотрез отказался, сославшись на то, что он человек суеверный и страх как боится мертвяков. Но я потому и приглашал его, что сам не был избавлен от примитивных предрассудков и за компанию с Петерсом мне было бы легче общаться с недоумершим покойником. Helas! — как говорят в Париже, то есть — «увы!».