— Значит, за эти динары можно купить людей, оружие и преданность?
— Все, что потребуется.
— А что будет с моей землей?
— После битвы ты выплатишь долг с процентами из захваченной добычи. Ну а если не выплатишь — твои земли во Франции перейдут к нам.
— Я верну долг.
— Не сомневаюсь. Так что твоим землям ничего не угрожает, верно?
— Надеюсь, не угрожает… Тебе, как христианину и рыцарю, достаточно моего слова?
— Мне, кузен, было бы достаточно. Но Великому Магистру нужна бумага. Видишь ли, я могу умереть, но залог и твой долг перед Орденом останутся.
— Понимаю.
— Вот и хорошо. Я велю писцам подготовить бумагу. Тебе останется только поставить подпись.
— И после этого я получу деньги?
— Ну, не сразу. Мы должны отправить гонца в Иерусалим, за благословением Жерара де Ридефора, Великого Магистра.
— Понятно. Это долго?
— До Иерусалима и обратно — неделя пути.
— И где же в этой гостеприимной стране я буду жить все это время?
— Что за вопрос? Разумеется, здесь. Ты будешь гостем Ордена.
— Благодарю тебя, кузен. Теперь ты говоришь как истинный норманн.
Алоис де Медок улыбнулся:
— Ни о чем не беспокойся. Кстати, до обеда ты еще успеешь почистить сапоги.
…Стол в покоях Жерара де Ридефора, Великого Магистра Ордена тамплиеров, был семи локтей в длину и трех в ширину, но в огромных покоях, отведенных магистру в Иерусалимской крепости, казался не таким уж большим.
Сарацинские мастера украсили длинные боковины стола орнаментом из норманнских лиц: овал за овалом с широко раскрытыми глазами под коническими стальными шлемами; пышные усы над оскаленными зубами; уши — как ручки кувшинов, переплетающиеся от головы к голове.
Томас Амнет, взглянув на эту цепочку голов, сразу же угадал в ней карикатуру. «Господи Иисусе, — пробормотал он, — как же, должно быть, ненавидят нас эти несчастные! Нас, западных варваров, удерживающих их города силою оружия, верой в Бога-Плотника и силою древнего невидимого Бога».
— Что ты там колдуешь, Томас?
— А? Что вы сказали, магистр Жерар?
— Ты настолько углубился в изучение стола, что, похоже, даже не слушаешь меня.
— Я слушаю вас внимательно. Вы хотели знать, достоин ли Ги де Лузиньян короны.
— Выбирает Бог, Томас.
— И в какой-то мере Сибилла. Она мать покойного короля Балдуина, сестра Балдуина Прокаженного, который был до него, и дочь короля Амальрика. И теперь она избрала Ги своим супругом.
— Что еще не делает его королем, — заметил Жерар. — Все, что я хочу знать, — это: должен ли Орден поддержать Ги де Лузиньяна или же использовать свое влияние в пользу князя Антиохийского?
— При условии, разумеется, что сначала князь Рейнальд откажется от попытки силой захватить трон?
— Разумеется. Ну а если не откажется…
— Рейнальд де Шатийон — чудовище, но это вы и сами знаете, мой господин. Когда патриарх Антиохийский проклял Рейнальда за то, что тот ограбил императора Мануэля в Константинополе, — продолжал Амнет, — князь велел своему парикмахеру обрезать старику волосы и сбрить бороду, оставив ожерелье из неглубоких порезов на шее и корону на лбу. Потом Рейнальд намазал ему раны медом и держал патриарха на высокой башне под полуденным солнцем, пока мухи чуть не свели его с ума.
Рейнальд напал на поселения на Кипре, полностью разграбил их и три недели жег их церкви — церкви, Жерар! — и урожай, убивал крестьян, насиловал женщин, вырезал скот. Этот остров долго еще не оправится после нашествия Рейнальда де Шатийона.
Едва ли он исходил из благих побуждений, когда захватил в Красном море и сжег судно с паломниками, направлявшимися в Медину. Ходили слухи, что он собирался захватить Мекку и сжечь этот святой город, оставив на его месте пустыню. И он действительно смеялся, когда тонущие паломники молили о пощаде.
— Постой, Томас. Разве убивать неверных — не христианский долг?
— Одной рукой Рейнальд громит христиан на Кипре. Другой — расправляется с сарацинами в Медине. Саладин, Защитник Ислама, поклялся отомстить этому человеку, в том же поклялся и христианский император Константинополя. Рейнальд де Шатийон опасен любому, кто находится в пределах досягаемости его меча.
— Поэтому ты советуешь мне поддержать Ги?
— Ги глуп и будет самым плохим королем из всех, кто когда-либо правил здесь.