Элиза: Ты больше не видел смуглых приземистых мужчин?
Гарден: Множество — и женщин тоже. Все толстые и уродливые. Но без плащей, револьверов, кольчуг. В этом и состоит преимущество нудистского бара.
Элиза: Тебя могут утопить.
Гарден: Только шутки ради. Кроме того, у меня есть ангел, который держит мою голову над водой.
Элиза: Еще какие-нибудь сны?
Гарден: М-м-м.
Элиза: Что это значит?
Гарден: Один… Плохой.
Элиза: Расскажи. Пожалуйста.
Гарден: Это, вероятно, был какой-то вид возврата к прошлому. Я вспомнил работу, которая однажды была у меня в Филадельфии. Большой колониальный дом посредине двенадцати акров земли с газонами и деревьями. Доски, камень, широкий балкон и четыре толстых колонны. Похоже на Тару.
Элиза: Тара? Что такое «Тара»? Это место?
Гарден: Вымышленное. Поместье в «Унесенных ветром» — в старом кино. Прошлого столетия.
Элиза: Беру на заметку. Продолжай.
Гарден: Я должен был играть на дне рождения в одной семье. Идея вечеринки была заимствована из этого фильма. Предполагалось, что все будут одеты в сюртуки и кринолины, хотя получилось некоторое смешение стилей. У нас оказались костюмы лет на сто более ранние — мундиры французских гренадеров, оплетенные тесьмой, платья в стиле Империи, брюки со штрипками, черные пиджаки и платья с бахромой и длинными шлейфами.
Они заказали старую музыку. Стефан Фостер, «Лебединая река», или что-то в этом духе. Никакого джаза или страйда. Так что я отошел от всех современных мелодий и погрузился в музыку прошлого. Вот тогда-то все и началось.
Элиза: Когда ты играл?
Гарден: Да. И еще раз, сильнее, во сне — следующей ночью.
Элиза: Что именно началось?
Гарден: Я покинул себя и превратился в другого, кого я не знаю.
Элиза: Расскажи.
Луи Бреве очнулся. Его подташнивало. Он лежал на спине, ощущая во рту кислый вкус слюны. Желая загородиться от света, он прикрыл глаза ладонью и перевернулся на живот.
Вместо привычного свежего белья щека наткнулась на грубую ткань матраса. Мерзкий запах проник глубоко в ноздри, и Бреве, широко открыв глаза, приподнялся на руках.
Голый матрас, запачканный пятнами крови, остатками рвоты. Койка из железных трубок, некогда белых, на которые натянута сетка из крученых конопляных веревок. Пол из неструганых сосновых досок, в щели набилась грязь. Грязь, казалось, медленно колышется… это ползали тараканы, освещенные тусклым светом.
Бреве задумался: ни дубового пола, ни узорчатого ковра, ни кровати орехового дерева, ни простыней, ни наволочек, ни подушек. Это не спальня Луи Бреве.
Итак, где же он?
Стараясь не шевелить головой, раскалывавшейся от боли, Бреве медленно сел. Он посмотрел налево, потом направо, старательно избегая солнечных лучей, лившихся в дверь в дальнем углу. Стены обшиты сосновыми досками. Квадратные прорези, напоминавшие окна, — незастекленные и незавешенные, с железными решетками. Длинный ряд коек. На матрасах — бесформенные тела, облаченные в грубую голубую ткань.
«Луи опять напился и вступил в армию», — была его первая мысль. «Как я объясню это Анжелике?» — тут же пришла вторая.
— Эй вы, лежебоки! Подъем!
Разве в армии не трубят горнисты или нет какой-либо другой обычной процедуры? Значит, Луи не в армии.
Люди вокруг него шевелились и стонали, урчали и пускали ветры, сморкались и приподнимались. Они вертели головами, словно бешеные боровы, высматривающие, что бы еще разнести. Один за другим недобрые взгляды останавливались на Луи Бреве. Голоса зазвучали громче: совершался утренний ритуал обувания, почесывания и возни с постелью.
— Кто этот новенький?
— Не знаю. Надзиратели привели. Ночью.
— Они его использовали?
— Нет. На нем нет отметки.
— Может, они слишком устали.
— Ну да!
— Может, не захотели огорчать леди.
— Или поделили его, ты понимаешь?
— Я же тебе сказал, на нем нет метки.
— Кончайте вы там! — Голос, прозвучавший из-за двери, выдавал многое: животный страх, ущербную властность, нервозность из-за постоянно подавляемых чувств.