Но тут раздался душераздирающий стон.
— Мне неловко заставлять так напрягаться очень больного человека… — поспешил сказать я.
— Вздор! — возразила она. — Это ему только полезно. Поддерживает интерес к жизни.
Еще один стон.
Мои глаза стали привыкать к темноте, и я разглядел, что Лигейя склонилась над кроватью и делает что-то руками. Я немного подался вперед в надежде рассмотреть то темное, что лежало на кровати. И сразу же вновь ощутил странную вибрацию вокруг себя — как будто ветерок щекотнул под одеждой. Не успел я вслух удивиться этому явлению, как раздался очередной переворачивающий душу стон, и я услышал слабое:
— Нет, нет… Оставьте меня в покое… умоляю! Ради всего святого, оставьте меня!
Я окончательно смутился.
— Послушайте, не лучше ли все-таки…
— Да он всегда ворчит, когда я поднимаю его, — сказала Ли-гейя. — Это просто дурной характер.
— Я тоже ворчу по утрам, пока не взбодрюсь чашкой кофе, — сказал я. — А не послать ли за завтраком для него?
— О-о! A-а! Умираю! — донеслось с постели.
— Он мало ест и пьет, — сказала Лигейя. — Месье, придите в себя. Здесь один джентльмен. Он хочет поговорить с вами.
— Пожалуйста… дайте… уйти… — прохрипел слабый голос. — Дайте умереть…
— Чем дольше капризничаете, месье, тем больше времени все это займет, — строго сказала Лигейя.
— Ладно, — произнес несчастный более отчетливо. — Чего ты хочешь от меня?
— Познакомить с мистером Эдгаром Перри, который в данный момент возглавляет нашу экспедицию.
— Экспедицию… — тихим эхом отозвался месье Вальдемар.
— Да, нашу экспедицию с целью розыска Гудфеллоу, Темплтона и Гризуолда, которые похитили женщину, известную под именем Анни.
— Вижу ее, — сказал месье Вальдемар. — Вот она сияет перед нами, как хрустальный подсвечник. Она не из этого мира. Они используют ее. Используют, чтобы найти другого… О, дайте мне умереть!
— Они преследуют фон Кемпелена, — подсказал я.
— Да. Но я не знаю, куда они направляются… не могу различить… потому что он сам еще не знает, куда направляется. О, дайте мне умереть!
— Пока что эти сведения нам не слишком нужны, — сказал я. Мне пришла в голову неожиданная мысль, и я потихоньку, бочком-бочком, стал перемещаться вправо. — Расскажите, что вам известно о связи, существующей между мной и Эдгаром Алланом По.
— Вы и он — каким-то странным образом — одно и то же лицо.
— Как это возможно?
— Переход в пространстве, — ответил месье Вальдемар. — Несчастный По об этом никогда так и не узнает… И никогда не найдет то, что ищет… только пустынные долы и горы.
— Почему не найдет?
— Оставьте меня!..
— Говорите!
— Не знаю. Одна только Анни жива. А я — мертвец.
Я сделал последний шажок вправо — и резким жестом распахнул до того лишь на палец приоткрытую дверь. Дневной свет из каюты Лигейи залил комнату — и я увидел женщину, которая согнулась над открытым гробом. В нем лежал жутко бледный мужчина, седые виски которого отчаянно контрастировали с иссиня-черными волосами. Его глаза были открыты, но зрачки закатались. Губы неподвижного, искаженного лица были растянуты, заголяя зубы. Мне показалось, что его чуть высунутый язык — угольной черноты.
— Господи помилуй! — ахнул я. — Да он же мертвый!
— И да и нет, — ответила Лигейя достаточно спокойно. — Он — особый случай.
Она сделала медленный пасс рукой над телом — и веки сомкнулись.
Закрыв гроб крышкой, Лигейя добавила:
— Впрочем, каждый из здесь присутствующих — по-своему особый случай… Хотите чаю — или гашиша?
— А покрепче у вас ничего нет? — спросил я. — Мои нервы в таком состоянии, что только сильное средство их успокоит.
— Конечно, — ответила она по-французски, взяла меня за руку и повлекла в свою каюту. Напоследок я оглянулся и успел с удивлением заметить, что гроб в закрытом виде оказался большим ларем для вина — даже с соответствующими надписями, гласившими, что это «Шато-Марго» такого-то года и в таком-то количестве.
Лигейя усадила меня в уютное кресло. Плотно прикрыв дверь в каюту с покойником, она прошла к буфету — в другой конец своей комнаты.
Я услышал звон стекла, потом звук наливаемой жидкости.
Через несколько мгновений красавица подошла ко мне с высоким стаканом непрозрачной зеленоватой жидкости, на поверхности которой плавали кусочки измельченных листьев и еще какой-то мусор.