– Слушаю и повинуюсь, повелитель! – отчеканил префект преторианцев и удалился, печатая шаг, чтобы передать приказ императора своим подчиненным.
Нерон проводил его взглядом, вновь вскинул лиру, коснулся ее струн и предался стихосложению:
Прочитав последние строки поэмы, Нерон окинул взором пылавший Рим и повернулся к Афтазию.
– Вот о чем я подумал, – проговорил он с воодушевлением. – Казни христиан можно превратить в замечательное зрелище, какого еще не видел Рим! Скажем, устроить бои между христианами и обычными гладиаторами… Христиан нарядить в яркие восточные костюмы… Это же очень зрелищно!
– Ты, как всегда, неподражаем, повелитель! – поддержал императора Афтазий. – А вот что еще пришло мне в голову… Можно вывести христиан на арены, нарядить их в звериные шкуры и натравить на них диких зверей. Это понравится римлянам. Кроме того, таким образом мы покажем дикую, варварскую природу этой секты.
– Прекрасная идея! – одобрил его Нерон. – Ты очень изобретателен, Афтазий! Что бы я без тебя делал!
– Думаю, вы нашли бы другого способного вольноотпущенника, – скромно ответил хитрый грек.
– Прокатываем первую сцену Елены с Агишиным! – распорядился Медеников.
Александра, в платье с кринолином и в гриме, вышла на сцену и радостно воззрилась на своего партнера Славу Рогозина, игравшего Агишина:
– Боже! Вы здесь, а я и не знаю, маменька и не скажет!
– Да я давно уж!.. – ответил Слава, потянувшись вытянутыми в трубочку губами к ее руке – для поцелуя.
– Давно ли вы из Петербурга?
– Вчера утром.
– Как же вы смели так долго не являться?!
Сцена шла как по накатанным рельсам, Александра играла легко и уверенно, реплика следовала за репликой, Рогозин как партнер был хорош – не вылезал вперед, не проглатывал реплики, не скатывался к скороговорке, не мельтешил, не переигрывал, не тянул одеяло на себя.
Дело шло к кульминации. Разговор перешел на личность жениха Елены, Андрея Белугина.
– Я его никак не разберу, – молвила Александра. – Глуп он или юн еще очень?
– Пороху он, конечно, не выдумает, – задумчиво ответил Слава, точнее, Агишин, в которого Рогозин перевоплотился совершенно. – Нет, не выдумает, а поразовьется, так будет человек как следует, для домашнего обихода, разумеется! Вообще, этот Андрюша – драгоценность. Он очень удобен.
– Для кого? – Александра постаралась передать в тоне этого коротенького вопроса всю наивность и неискушенность своей героини, непонимание того, о чем говорит ей собеседник.
– Для жены, для женщины, которая сумеет понять, как дорога, при полном довольстве, полная свобода и независимость! Благоразумная девушка едва ли оттолкнет его!
– Знаете ли, – Александра презрительно фыркнула, – ведь он, голубчик, влюблен в меня без ума, без памяти!
– Стоп! Стоп! – закричал режиссер и взлетел на сцену. – Никуда не годится! Елена – молодая, наивная, невинная девушка, постепенно поддающаяся на уговоры Агишина, а ты играешь прожженную опытную особу! Не верю!
– Опять! Тоже мне, Станиславский нашелся! – пробормотала Александра.
Она сказала это едва слышно, но, как назло, в это мгновение в зале наступила полная тишина, и режиссер расслышал ее реплику. Он побагровел, затопал ногами и рявкнул:
– Вон! Ты в этой пьесе не играешь! Подушкина! Где Подушкина?! Найдите Подушкину!
– Я здесь, Сергей Константинович! – Элина выплыла на сцену. Она была в гриме и в платье, подходящем для героини.
Ага, так наша тихоня уже была наготове, она все предусмотрела! Но шустра… Александра смотрела, как Подушкина мелкими шажками приближается к главному, как преувеличенно робко заглядывает ему в глаза, – и не ощущала ни злости, ни ярости. С удивлением она поняла, что ей вовсе не хочется вцепиться Подушкиной в волосы или расквасить ей физиономию. В общем, эту позицию она сдала, можно сказать, без боя.