Гудки.
Полчаса назад я гордо рассказывала его семье, какой у них крутой, талантливый вырос внук, брат и сын. Они — его родная кровь. Но я, как это было ни странно, знала о нём даже больше матери и с удовольствием делилась. В этот день мы словно соприкоснулись сердцами за сотни тысяч километров. Я чувствовала это и получила столько терпения, столько смысла ждать его с улыбкой… И просто не могла поверить, что сегодняшний день заканчивался именно так!
После двадцатой попытки даже такой Вилке, как я, стало ясно… Он обижен до глубины своей гордой души. Или же просто лёг спать, не дождавшись ответа. Наверное, Муратов хотел обсудить всё завтра на свежую голову. И это так походило на рассудительного Лексу.
Переполненная восторгом от знакомства с его семьёй и ужасом от вскрывшейся правды, я не могла уснуть ещё несколько часов. Ворочалась, не понимая, откуда он узнал. Мне было так скверно и тошно, что руки с ногами вздрагивали сами по себе. Я подскакивала с кровати, не понимая, как задремать и отпустить этот вечер. Всей душой чувствовала, что мне нельзя закрывать глаза. Стало безумно страшно куда-то опоздать.
А в полвосьмого утра, оледеневшая после морозной ночи и душевных терзаний, я выяснила, что с объяснениями действительно опоздала.
Ещё несколько суток я не могла остановиться. Судорожно звонила на выученный номер и до перехватывающих дыхание истерик слушала: «абонент недоступен».
Муратов просто сменил телефон, и больше никогда… никогда мы не связывались.
***
— Молодой человек! Почему в маске? — Я с вызовом бросаю в студента напрашивающееся замечание.
Лекса, будь он неладен, оборачивается, но на моём лице задерживается взглядом лишь на секунду.
— Кхм… Вы заходите? — звучит громогласный голос.
Это он мне? Я сбивчиво осматриваюсь на лестничной клетке.
Мне же?!
Кажется, до сих пор слышно, как он перебирает струны. Сидит на моей кровати и мягко смотрит, как я засыпаю.
Лекса поворачивается лишь на полсантиметра, словно жадничая показывать лицо. Холодно, едва ли не надменно, смотрит сверху вниз. Маска здорово мешает разобраться в бледно-голубых глазах. Но вот, он улыбается.
У природы не хватило на него пигмента и совести!
— Хватит вам пялиться! Влюбитесь ещё!
Кудрявый парень раздражённо хватает мешки, валяющиеся возле следа в форме гусеницы на сугробе. Вручает их мне, не справившись о самочувствии, и с силой отряхивает мою задницу от снега.
— Кажется, вам нужны новые сапоги! Эти какие-то скользкие!
Хам!
— В таком случае! Наш разговор окончен! Я не стану продолжать с вами беседовать. Может, вы не тот, за кого себя выдаёте?
— Последняя подсказка, — сексуально хрипит Лекса на ухо и прокручивает колёсико зажигалки.
Беспокойный жёлтый язык пламени под его ладонью облизывает кончик сигареты, и та начинает неспешно истлевать. Из тишины вдруг доносится залп салюта.
Наши носы соприкасаются. Но уже через несколько секунд мало и этого. Нет ничего важнее, чем дотянуться до его дразнящего рта. Кажется, нас не разделяет даже его сладкое дыхание.
— У нас ещё будет время. Поехали ко мне домой?
Дура, не будет…
— Нет. Помогу сегодня.
Жгучие солёные слёзы растекаются по щекам, заползают на шею и грудь. И его глаза на мокром месте.
— Ну, Виолетт, иди сюда. — Муратов практически удушающе сжимает меня в объятиях. — Я люблю тебя. Отъезд не значит, что мы расстаёмся.
Конечно, не значит. Мы не можем расстаться, нет…
— Я при первой возможности прилечу увидеться. Ты же будешь ждать?
— Я буду ждать тебя! Не пропадай, пожалуйста!
Я громко всхлипываю. Нащупываю его руку на своём плече и сжимаю крепко-крепко, пытаясь так неловко объясниться в любви.
Это было последнее наше прикосновение.
— Вилочка…
Я легла на обеденный стол и позволила себе горько зайтись плачем. Ничего.
Ещё немного, и это пройдёт.
— Вилочка, ты меня слышишь? — На мою горячую голову легла мягкая женская рука. — Успокаивайся.
— Ир, ты садись. Будешь чай? — промычала я, не поднимаясь из копны намокших волос.
Всё, что осталось. Всё, чем я жила каждый день. Тёплые воспоминания и фотографии.
— Давай. — Она осторожно нагнулась и приобняла меня за плечи. — Я знаю, как это трудно. Можно поплакать. Но нельзя же так… издеваться над собой. Третий месяц пошёл.
Иришка глубоко вздохнула.
Я ревела от бессилия. Ничего нельзя изменить! Лекса просто исчез, не сообщив номер даже матери. Где он находился, что с ним происходило? По запросу на его имя интернет не выдавал ничего, кроме новогоднего выступления в ресторане. Имела ли я вообще право беспокоиться о нём? Ведь Муратов ясно дал понять, что это уже не моего ума дело.