Здесь пахло стерильностью, дискомфортом и садистическими правилами, а ещё не находилось ни намёка на ёлку или хотя бы мандарины. Разбитая чашка вполне могла стать трагедией вечера, если бы не мой визит. Но это только начало… Когда в квартире раздался хлопок входной двери, а затем неразборчивый разговор двух похожих скрипучих голосов, я поняла, что и Анна Дмитриевна настороженно привстала, прислушиваясь. Она будто бы даже узнала гостью, только быстро замотала светлой головой и брезгливо сморщилась.
Кажется, не могла поверить своим ушам.
Вперёд Муратова в гостиную ворвалась улыбающаяся во все имеющиеся белые и сверкающие золотые зубы женщина. В свитере, балахонистой пёстрой юбке, перстнях и браслетах.
И только новые серёжки, в которых Ирка проходила весь прошлый год, выбивались из ансамбля.
Оказывается, я задержала дыхание. И решилась незаметно выдохнуть, только когда Лекса запер нас четверых изнутри. Что там происходило с Анной Дмитриевной — страшно было видеть…
— Лялэчка! Бахталэс. — Бабушка попыталась наброситься с объятиями на маму, но та ошарашенно отскочила, как от огня, и пугливо забилась в угол собственной квартиры. — Ты сматри-и, какая красавица! А внук-та какой!
Настолько беззащитной я не могла представить Анну Дмитриевну даже в общественном туалете.
Муратов кусал губы, не понимая, как вклиниться между седеющей на глазах матерью и тараторящей бабушкой. А я притаилась на диване и быстро делала выводы. Кажется, она неплохо говорила по-русски.
— Я вам не «Лялечка» больше! Уйдите! — Анна Дмитриевна беспомощно и даже брезгливо замахала рукой, словно непрошенную свекровь можно было вспугнуть, как пролетающую мимо муху. Смешная!
— Ляля, нэ ругайся-я! Я же нэ помню имя русские. Ай, иди сюда, дэвочка!
Бабушка добралась кривыми сморщенными руками до мамы, беспардонно её прижала и чмокнула в щёку. Похоже, под напором цыганки Анна Дмитриевна сдулась, как кот из Карлсона.
— Что вы здесь забыли? — Она обессиленно фыркнула и выдернула ладони из рук свекрови.
Та была такая яркая. Оживлённая, взбалмошная. И очень кудрявая… Седеющие длинные завитки, собранные в хвост, подскакивали от каждого её движения.
— Лэкса мэня пригласил! — Бабушка ласково указала на внука и заулыбалась, словно засюсюкала с маленьким дитём.
— Милэнько, чавораалэ.
Ничего не понятно. Он улыбнулся ей в ответ, будто отражение. Глядя на колоритную цыганку, стало проще рассмотреть ту же породу и у Муратова.
— Какой Лекса?.. Какой Лекса? Его зовут Лёша! — Анна Дмитриевна схватилась за лоб, изнеможённо натягивая кожу, и, пятясь от бабушки, рухнула на диван, с другого конца которого я еле дышала.
— Мам, извини, — раздался бас. Но она уже трагично держала руку предположительно на сердце и смотрела на сына, как на вражину. Маму можно понять! — Но ведь они не желают нам плохого. Мы просто хотим наладить общение. Все, кроме тебя. Почему ты против? Это ведь наша семья…
— Ляля, видищь, как ромэ тянэтся к отцу. Пачэму нэ пускаэщь?
— Ты! Неблагодарный засранец! — Анне Дмитриевне стало некуда деваться, и она застряла между бабушкой, мной и стеклянным столиком, разъярённо тыкая в сына пальцем. Мы обменялись прищурами. — И что? Ты с ними пришла надо мной издеваться?
— Лялэ, это подруга твоя?
ЭЙ!!!
От негодования сбилось дыхание, и я заметалась взглядом по всем троим. Лекса прыснул, готовый расхохотаться, и спрятал лицо за ладонями. Здорово, я тоже так хочу!
— Мами Ида, что вам нужно? Просто скажите. — Анна Дмитриевна тяжело вздохнула. — Что мне нужно выслушать, чтобы вы ушли?
Мами? Бабушка?
— Пусти эгó кхарэ. Пускай дом свой родной увидит! Это эгó желаниэ. Сама знаэшь, нэ удэржишь.
У мамы жалобно задрожал подбородок.
Мне показалось, я ощутила на себе, как ей стало больно. Но почему?
— Хорошо. Езжай… Лекса.
Она усмехнулась и утёрла слезу. Чёрт, на это было невозможно смотреть, сохраняя равнодушие. Мами Ида довольно улыбнулась.
— Молодэц, дэвочка. Нэ пэрэживай, мы нэ обидим твоэго сына.
Я поёжилась и проследила за Муратовым, уныло высверливающим взглядом пол под ногами матери. Добился своего, но не радовался. Может, ещё не успел осознать…
Но вот промелькнуло в улыбке бабушки что-то плутоватое.
— Никто нэ может заставит ромэ или отговорит. На то воля эгó, — затараторила Ида на ломанном русском с помесью родного языка, ослепительно улыбаясь.
Мне оставалось плохо известно, о чём она говорила дальше, но мама её понимала и, стиснув зубы, слушала. Периодически шмыгала носом. Лекса присел рядом со мной.
— …внучки, говорите, взрослые. Ещё бы, Санко при мне уже начал детей чужих водить, подкармливать. Рассказываете так, будто я не знала! Я же не слепая…