— Я сейчас сойду с ума. Не надо…
Совсем не контролируя ситуацию, я попыталась приспособить руку на его кивающую кудрявую голову. Но вместо пощады ощутила, как умелый язык скользнул неприлично глубже.
Я тихо заскулила, понимая, что окончание неизбежно.
— Лекса…
Может, обойдётся?
Он сладко и громко прохрипел, то мокро целуя, то проникая внутрь.
Я уже давно задыхалась от темпа, но как только ощутила стон между ног, прикрыла глаза и отпустила контроль.
По промежности потекло. Это оказалось лихорадочно распространяющееся облегчение, сковавшее мышцы, а между ними — шаловливый язык Муратова. Вспышка блаженства не помешала почувствовать, как он улыбнулся, мучительно замедляясь. Его ладони нежно огладили меня по бёдрам, вторя тому, как моё вмиг окатившее удовольствием тело с силой сжало его язык. Это было чудовищно непристойно и приятно.
Стало трудно пошевелиться от воцарившегося самозабвения... Наступила окутывающая слабость. Муратов дождался последнего ослабевающего импульса и осторожно отстранился. Ему показалось хорошей идеей заглянуть в мои напуганные глаза. Облизнуть мокрый и раскрасневшийся рот...
— Как дела?
Я ошалело втянула спёртый воздух.
Серьёзно? Из всего многообразия вопросов именно этот?.. Я с силой прошлась нижними зубами по верхней губе и натянула лифчик.
— Поехали ко мне домой? — Переоценив свои возможности, я слезла со скрипнувшего стола и тут же прислонилась к нему. Ноги приятно подкосились.
— Поехали. Но сначала нарядим актовый зал. — Муратов как ни в чём не бывало распрямился и уложил своего неудовлетворённого друга обратно в штаны. Ему не удастся избежать расплаты!
Я фыркнула, чувствуя, как на лбу выступает испарина.
— У нас ещё будет время. Поехали сейчас!
Пока я испытывала остатки пульсации между ног и лёгкую неловкость, он вдруг резко переменился в лице.
— Не будет.
А?
Я почувствовала, как нечто опускается внутри, отрезвляя меня от затянувшегося экстаза.
— Н-не будет? — Оттолкнувшись от стола, я приблизилась вплотную к Лексе. Он оцепенел. — Почему?!
Оказывается, мой рот прежде идиотски улыбался, но не теперь. Стало пугающе наблюдать за глазами, безжизненно побледневшими и не сводящими с меня сомневающегося взгляда.
Он снова занят репетициями с группой? Скоро ведь релиз! Ничего страшного, я подожду!
— Виолетт… — Муратов схватил меня за ладони и с силой сжал. Сердцебиение до боли замедлилось, загудело в ушах. — У меня появился продюсер.
Я, в его руках, осторожно прикрыла ресницы, не понимая, как реагировать. Доходило с запозданием… Только клокочущая тревога безо всяких выяснений обстоятельств вмиг замуровала меня в чувство надвигающегося одиночества. Я решилась раскрыть веки, лишь когда вспомнила, что для Лексы нет ничего первостепеннее музыки…
— Ого!.. Здорово. Ты действительно талантлив! Я рада за тебя, — вырвалось неестественно. Лекса с усилием сжал губы и, кажется, даже задержал дыхание.
— Ну, говори. — По тому, как громко колотилось его сердце, можно было сверять метроном из лаборатории физики. Вакуум сожаления заполонил актовый зал. — Что ещё?
— Послезавтра я уеду из города. Меня согласились продюсировать при условии, что я стану сессионным музыкантом. На год.
Я разинула рот, чувствуя, как в глазах скапливаются мерзкие непрошеные слёзы. Рёбра сдавило. Но я всё ещё мало понимала… Голову заволокло пустотой.
— Значит… ты уезжаешь на год?
— Да.
Но это же сумасшествие! У нас всё только началось!
Подбородок затрясся.
— Л-лекса… Лекса! А к-как же уч-чёба? — сглатывая слёзы и жаркий воздух между нами, я пыталась изъясняться понимающе. По-взрослому.
Он тяжко вздохнул, словно страшась шелохнуться.
— Я взял академ.
Боже, он уже всё решил!
— А… а отец? Ты же соб-бирался съездить к нему в т-табор? Для ч-чего…
Для чего же мы разворошили прошлое?! Расстроили Анну Дмитриевну! Ему же было так важно встретиться с семьёй! Мне было так важно… знать, что нас с ним связывает тот доверительный разговор на зачёте…
— Я разочаровался в нём после того, что рассказала мама. Всё откладывал и так и не съездил. Может, по возвращении удастся?..
Жгучие солёные дорожки растеклись по моим щекам, заползли на шею и грудь. Непоколебимого Лексу с потрохами сдали желваки, что заиграли на острых скулах. И кажется, его неморгающие светлые глаза оказались на мокром месте.
— Виолетт, иди сюда. — Он практически удушающе сжал меня в объятиях, не гнушаясь лавины соплей и нюнь, которыми я заплыла. — Я люблю тебя. Мой отъезд не значит, что мы расстаёмся.