Похвально.
Я насупилась и отвернулась к торшеру, у которого валялась наша одежда. Откуда у двадцатилетнего парня столько мудрости? Я же знаю, так не бывает: наивные студенты, едва получив диплом, хотят ничего не делать за триста тысяч рублёв. Кажется, они не туда поступали…
Пока я думала, Лекса сыграл мелодичный отрывок, от которого на шею закрались мурашки, и отложил гитару на кровать. Струны ещё продолжали звенеть.
— Виолетт, а ты? Хотела стать преподавателем или однажды решила… потерпеть?
— Всегда хотела. Мне легко давалось объяснять одноклассникам точные науки. А ещё мой папа электрик. Это он как-то раз собрал в гараже устройство со своими друзьями и подозвал. Сказал дать ему руку. Ну мы и замкнули круг… — Муратов усмехнулся. Да, вот такой у меня весёлый папочка. — Нас так тряхнуло!.. Я в восторге рассказала маме, а она накричала на отца. В общем-то, это самый любимый фокус у нас на кафедре. Я называю его «посвящение в электрики».
Эх, Муратов. Мы могли бы столько всего обсудить в перерывах между любовью. Видимо, придётся довольствоваться минутными созвонами по телефону… Что-то подсказывало мне, что из тура он будет звонить ещё реже, чем со своих местных репетиций.
Лекса, ухмыляясь, прикусил губу, продолжая томно на меня смотреть. Мы ещё немного помолчали.
— Я очень люблю свою работу, — будто оправдываясь, пробубнила я в завершение воспоминаний.
Наверное, стоило преподнести всё иначе. Так, что я терпеть не могу ВУЗ и мечтаю свалить отсюда. Может, тогда бы у нас появился шанс? Но это стало бы ложью.
— Мне льстит, что ты такая.
— Какая? — Я шарахнулась от холодной стены навстречу его светлым мерцающим глазам.
Он смотрел чуть сверху, нескромно и не отстраняясь ни на миллиметр.
— Не знаю… Целеустремлённая? Характерная. Думаю, не каждому мужчине с тобой удастся совладать.
Эй! По ощущениям, лицо вспыхнуло жаром.
— А у тебя, то есть получится?
— Конечно. Я этим и занимаюсь.
Лекса склонился ближе и обернул меня горячими руками, прижимая к груди. Его сердце гулко и размеренно стучало. Он обнял меня так крепко, словно в последний раз перед рейсом в его лучшее будущее.
Наступил тот самый момент, который я не желала прерывать и испытывать тоже. Чувства захлёстывали с головой, и я просто захлёбывалась горечью. Быстрее оказаться одной… Быстрее знать, что время приближает нас к тому нереально далёкому моменту, где нам больше не придётся расставаться. Он ведь настанет? Цыганке, предсказывающей будущее по руке, можно верить?!
Весь мир замедлился, а я застряла в предчувствиях конца чего-то слишком для нас важного.
***
Рано утром мы запаковали гитару в чехол. Лекса попил кофе со злополучными бутербродами, потому что это всё ещё то единственное, на что я оставалась способна. А мне не хотелось класть в рот ни крошки…
Мама Муратова точно проснулась от звонка в дверь. Она встретила нас в домашнем халате и с заспанным лицом, неприятно исказившимся при виде незваной гостьи. Сюрприз в моём лице оказался для неё только первым по списку, ведь Анна Дмитриевна не имела понятия, что задумал её сын.
Я осталась в глубоком шоке от того, что он рассказал ей про академ и отъезд на год прямо на моих глазах, за пару минут до такси в аэропорт. Да что уж там! Спустя столько лет искусного вранья она узнала, что Лекса — музыкант…
Мама потеряла дар речи, пока Лёша наспех набивал чемодан вещами.
Я думала, Анна Дмитриевна останется немой до конца жизни. Не станет провожать сына. Как только по её щекам потекли слёзы, побледневшая женщина быстро оставила нас наедине. Но когда мы выбегали из прихожей, она вышла из дальней комнаты в наспех натянутой одежде с уже припухшим красным лицом и схватила с вешалки первую попавшуюся куртку.
Лекса буквально сбегал из дома.
— Во сколько самолёт? — мертвенно протянула мама, когда мы втроём запихнулись в такси.
— Через полтора часа.
Правда, женщина из телефона водителя учтиво нам сообщила, что время в пути составит час и три минуты. Я никогда не летала на самолётах, но мне казалось, что регистрация занимает много времени. И как бы я ни тряслась с пяти утра, норовя выйти раньше, Лекса ни в какую не соглашался. Он довёл меня до крайней степени умиления и тревоги, когда сказал, что хочет потратить каждую возможную секунду на меня одну.
— Ты хоть будешь звонить? — с дрожащим подбородком выдавила Анна Дмитриевна.
Я обещала себе не плакать, но на неё невозможно было смотреть равнодушно. В груди всё клокотало.
— Я постараюсь, — вполоборота сухо бросил Лёша с переднего сиденья. — Если что, спрашивай новости у Виолетты.