Всё готово к празднику.
Распевающаяся в коридоре Лиза. Первокурсница, наверняка, по тридцатому кругу читающая стихи посетителям туалета. Счастливые студенты и уже поддатое руководство, взбирающееся по лестнице на сцену.
Тысячи пайеток засверкали на масках, когда все танцоры выстроились в узор. Парень и девушка в вечерних нарядах открыли мероприятие, и заиграла классическая музыка. А я всё любовалась. Не верила, что этот день настал!
Не верила и наивно ждала, когда откроется треклятая металлическая дверь. В актовый заплывёт наглая Кудрявая Башка с гитарой наперевес и ласково мне улыбнётся...
Но нет, нет. Лиза пела одна.
Может быть, в следующем году, Муратов Лекса, мы с тобой станцуем на зимнем балу? Я надену платье в пол, чтобы со стороны не бросалось в глаза, как я топчу твои бедные ноги. А ты, снова студент третьего курса, — в белоснежной облегающей рубашке и чёрной маске… и обязательно с колечками в ушах.
Пожалуйста, возвращайся быстрее, Кудрявая Башка. Мне очень, очень тебя не хватает!
Может, реально каким-то способом перенестись во времени? Перемотать триста пятьдесят семь дней?.. Зажмуриться и открыть глаза уже у твоего ничуть не изменившегося лица. Надеюсь, ты счастлив там и нашёл то, что искал.
Я закрылась изнутри в пустой квартире. После удачного мероприятия, уборки актового и подписанных документов о расширении нашего факультета. На улице, как всегда, темно. Я стянула куртку прямо на пол и нащупала в сумке телефон, чтобы сделать фотографию. Пока ещё не сняла платье… но Муратов меня опередил.
«Вета, я так по тебе скучаю…»
***
Лекса не пропускал ни одного вечера. Он освобождался всегда поздно, даже по питерскому времени, — глубокой ночью, но я умоляла его не жалеть мой сон. Я никогда не выключала звук сообщений и чутко дремала, пока наконец не дожидалась от него хоть пары строк, а потом крепко засыпала. Единственная ночь, которую мы провели на связи почти без сна, была четырнадцатого февраля — в его день рождения.
Мне часто снилось, что Лекса рядом. Я перестала воспринимать будильник и начала всё чаще опаздывать на работу, а студентам это очень нравилось.
И так продолжалось, пока однажды я не вскочила с кровати в холодном поту. В последних числах февраля мне впервые приснилась Ида. Она о чём-то истошно просила, повторяя только одну фразу, но я не могла разобрать цыганскую речь. Юбка на ней струилась чёрная, со множеством оборок, и, когда сердце сквозь кошмар начинало бешено колотиться, мне виделось, что тёмная ткань превращается в гигантского двухголового ворона и взмывает вверх. Я вскакивала в ужасе, будто могла утонуть в перьях, и долго мучилась мыслями: почему этот сон повторяется?
Образ цыганки стал слишком навязчивым, чтобы его игнорировать. Я жила теперь с полным ощущением того, что должна для неё что-то сделать. Но ещё не знала, когда и что именно. Да и как мне вообще с ней связаться?
Ладно, признаюсь. Возможно, и существовало нечто паранормальное в нашем мире.
Не обещаю полностью пересмотреть свои взгляды… но я подумаю.
— З-здравствуйте.
Александр Вадимович поручил мне готовить концерт, посвящённый мужскому и женскому дням. Поэтому Артём застал меня в актовом зале за столом. Я обложилась бумажками нестыкующегося сценария, но вновь обдумывала сон.
— Виолетта Сергеевна, можно сдать практикум?
При виде бледного как смерть ссутулившегося Тёмика я растерялась. Внимательно осмотрела его лицо. Он с известных времён редко появлялся на моих занятиях, а когда всё-таки захаживал, с каждым разом выглядел всё хуже. Я ждала, что засранец устроит дебош, примется разнюхивать про Ирку. А в качестве шантажа использует мой домашний адрес…
Но Тёмик не то что сохранил его в секрете — даже голоса у доски не подавал.
Подойди он ко мне в декабре, летел бы отсюда как птичка-циркачка, дотянувшаяся лапками до разных фаз*. Но меня давно уже перевоспитало хорошее отношение Муратова.
Почему я была вредная такая? Да просто у меня Лексы не было…
— Можно сдать. Чего же нельзя?
Я покосилась на тот самый плинтус, где давно заприметила Иркин «подклад», и невольно поморщилась.
Игла до сих пор незаметно сидела между стеной и паркетом.