Вечером, после ужина и проверки уроков, настало время нашего еженедельного ритуала. Артём нетерпеливо устроился на диване, прижимая к груди планшет.
— Бабуль, скорее! Уже семь! Мама будет звонить!
Я присела рядом, чувствуя, как учащается пульс. Странно, что даже в моём возрасте сердце может так волноваться перед встречей с собственной дочерью.
Экран ожил, и вот она — моя Катя. Волосы собраны в строгий хвост, на лице — привычная сдержанность. Профессионал до кончиков ногтей.
— Мама! — закричал Артём, подпрыгивая на диване. — Мамочка, привет!
— Привет, космонавт, — улыбнулась Катя, и я увидела, как напряжение на её лице чуть отступило. — Как твои дела? Как школа?
Артём прижался к экрану, словно пытаясь пролезть сквозь стекло, чтобы обнять её. Я смотрела на них и чувствовала, как в груди разливается тепло. Моя девочка. Моя. Сильная, красивая, упрямая — вся в меня.
— Мама, я получил пятёрку по окружающему миру! И мы с бабушкой ходили в планетарий на выходных! Там показывали Марс и Венеру, и знаешь что? Я решил, что буду астрофизиком!
Катя рассмеялась, и я поймала себя на мысли, что давно не слышала её смеха.
— А как ты, мама? — спросила она, когда Артём перевёл дыхание.
— Всё хорошо, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Погода налаживается, в саду помидоры пошли. Артём помогает.
Я не стала говорить, что ночами плохо сплю, прислушиваясь к каждому шороху. Не сказала, что вчера перебирала её детские фотографии и плакала. Не призналась, как скучаю.
Катя кивнула, и на мгновение в её глазах промелькнуло что-то — тревога? усталость? Но она быстро вернула себе контроль.
— У тебя всё... нормально? — осторожно спросила я.
— Всё отлично, мама. Просто работа, — она улыбнулась, но я-то знала эту улыбку.
Гордость и боль переплелись внутри меня. Гордость за дочь, которая никогда не сдаётся. И боль от невозможности защитить её, как раньше.
Когда Артём потянулся за третьей ложкой клубничного варенья, я не смогла сказать "нет". Его пальцы, испачканные в сладком соке, заставили меня улыбнуться.
— Бабуль, можно ещё немножко? — его глаза светились детской жадностью к сладкому.
— Конечно, золотко, — я подвинула банку ближе.
А у нас варенье было только на праздник. И то — из крыжовника. Кислое, с толстой кожицей, которую мама не успевала срезать из-за усталости. Помню, как сидели мы на кухне коммуналки — пятеро детей, прижавшись друг к другу на скрипучей скамейке. Ждали, когда мама принесёт хлеб. Вернётся с ночной смены и принесёт буханку. И это было событием.
Хлеб был свежий — а это было уже счастье. Хрустящая корочка, тёплый мякиш. Мы делили его по кусочку, стараясь растянуть удовольствие. Никакого варенья — просто хлеб.
— Бабуль, а почему ты так смотришь? — Артём прервал мои воспоминания.
— Просто вспомнила своё детство, — я погладила его по голове. — Знаешь, мы жили совсем иначе.
Помню, как наша учительница, Мария Степановна, говорила: «Последнюю крошку в ладошку сметаем со стола и в рот — хлеб — всему голова». И мы верили. Каждую крошку собирали, ни одной не оставляли.
А сейчас смотрю, как Артём небрежно откусывает бутерброд, оставляя недоеденные кусочки, и думаю — хорошо, что он не знает того голода. Не знает, каково это — ждать, когда тебе достанется очередь надеть единственные колготки на троих сестёр.
У нас была одна пара колготок. И одна зимняя шуба. Не «на выход» — на всё. Старшая сестра шла в школу первой, возвращалась — передавала шубу мне. Я бежала в свою смену, потом младшая. Мы не жаловались — так жили все.
— Бабуль, а что такого было в твоём детстве? — Артём облизал ложку и внимательно посмотрел на меня.
Я не стала рассказывать ему о коммуналке с одним туалетом на двенадцать семей. О том, как мы мылись раз в неделю в общественной бане. О том, как мечтали о мандаринах на Новый год.
— В моём детстве, Тёмушка, мы умели радоваться простым вещам, — сказала я, вытирая варенье с его подбородка. — И, знаешь, это было настоящее богатство.
Вечером, когда Артём уже спал, я села у окна с чашкой чая. За стеклом шумел дождь, размывая огни соседних домов. Мысли о Кате не давали покоя. Что она скрывает? Почему её глаза потускнели? И когда она наконец вернётся домой — не на день или два, а насовсем?