Ночь пришла незаметно, как и всегда. Убрала посуду, поцеловала Артёма перед сном, выключила свет в его комнате. Привычный ритуал, который помогает не думать о том, что сердце болит.
Сижу на кухне, перебирая старые фотографии. Вот Катенька в первом классе — с огромными белыми бантами и серьёзным взглядом. А вот она подросток — уже с этой своей прямой спиной и решительным подбородком. Как же быстро ты выросла, доченька. Как быстро ушла.
Если бы я могла написать тебе всё, что думаю. Если бы нашла слова.
Катя, девочка моя. Помнишь, как ты боялась темноты? Как забиралась ко мне в постель после каждого кошмара? А теперь ты сама — та, кто борется с чужими кошмарами. Ты выбрала путь, который я никогда не смогла бы пройти.
Закрываю глаза, и слова текут сами собой — письмо, которое существует только в моём сердце.
Ты сильная. Ты умная. Ты не стала такой, как я — ты стала лучше. Но, Господи, как же мне не хватает, чтобы ты просто вернулась домой. Не на денёк. А — насовсем.
Каждый раз, когда Артём спрашивает о тебе, я улыбаюсь и говорю, что мама скоро приедет. И вижу в его глазах надежду. Он верит мне, Катя. А я верю в тебя.
Твой сын растёт так быстро. Он научился завязывать шнурки, сам читает книжки про космос. Недавно нарисовал семью — себя, меня и тебя. Ты на рисунке выше всех и в какой-то странной форме. Сказал, что ты защищаешь мир. Если бы ты видела его глаза в этот момент!
Чай остыл, но я продолжаю держать чашку в руках. Тепло уходит, как уходят годы. Как ушла ты.
Знаешь, иногда я думаю — может, это я виновата? Может, если бы я была другой матерью, ты бы выбрала другой путь? Не такой опасный, не такой одинокий.
Но потом смотрю на Артёма и вижу в нём твою решимость, твоё упрямство. И понимаю — ты всегда была такой. С самого рождения. Моя маленькая воительница.
Дождь барабанит по окну, словно просится внутрь. Как и мои мысли о тебе, дочка.
Я горжусь тобой, Катенька. Каждый день. Но, пожалуйста, береги себя. Ради нас. Ради сына. Ради себя самой.
И знай — здесь всегда горит свет. Для тебя.
Солнце уже опускалось за крыши домов, когда я зашла в комнату Артёма. Он сидел у окна, склонившись над альбомным листом, и сосредоточенно водил карандашом. Маленькие пальцы крепко сжимали цветные карандаши, а на лице застыло выражение полной погружённости в процесс. Такой серьёзный, такой взрослый — и такой маленький.
— Что рисуешь, золотко? — спросила я, присаживаясь рядом на краешек стула.
Артём не ответил сразу, дорисовывая какую-то деталь. Только когда последняя линия легла на бумагу, он поднял на меня глаза и развернул рисунок.
— Это мы с мамой, — сказал он с гордостью.
На рисунке была женщина в тёмной форме — строгая, прямая, с тёмными волосами, собранными в хвост. Рядом с ней стоял мальчик, держащий её за руку. Они улыбались. Над ними светило большое жёлтое солнце с лучами-палочками, а вокруг были нарисованы какие-то здания.
— Видишь? Это мама на работе, а это я. Когда я подрасту, я буду с ней работать. Мы будем вместе ловить плохих людей.
Что-то сжалось у меня внутри. Я смотрела на этот детский рисунок — такой простой и такой пронзительный. Мальчик, который мечтает не о космосе или футболе, а о том, чтобы просто быть рядом с мамой. Даже если для этого придётся "ловить плохих людей".
Я сжала губы, чтобы не сказать лишнего. Чтобы не выплеснуть на этого ребёнка всю горечь, которая накопилась во мне за эти годы.
— Ты лучше бы просто был рядом, — тихо произнесла я, поправляя ему воротничок футболки. — Не работал. Просто жил бы с ней.
Но Артём уже не слышал меня. Он снова склонился над рисунком, добавляя какие-то детали — может быть, звёзды на погонах Кати, может быть, оружие в кобуре. Он уже был в своём мире — мире, где мама рядом, где они вместе каждый день, а не раз в месяц по выходным.
Я смотрела на его склонённую голову, на вихры, так похожие на Катины, и думала — кто я такая, чтобы разрушать его мечты? Пусть верит. Пусть рисует. Пусть хотя бы на бумаге они будут вместе.
— Когда закончишь, мы отправим фотографию маме, — сказала я, поглаживая его по спине. — Ей будет приятно.
Артём кивнул, не отрываясь от рисунка. А я вышла из комнаты, чувствуя, как предательски щиплет в глазах. Вот так и живём — между надеждой и реальностью, между рисунками и редкими звонками.
Катя, доченька, если бы ты только видела, как он скучает. Как мы оба скучаем.
Когда Артём наконец уснул, я вернулась на кухню — моё убежище, моё поле битвы, моё место силы. Привычные движения успокаивали: протереть стол, помыть чашки, сложить учебники на завтра. Жизнь, расписанная по минутам, чтобы не оставалось времени на мысли.