Но они всё равно приходили. Всегда в одно и то же время — когда дом затихал, когда не нужно было улыбаться и притворяться, что всё хорошо. Когда можно было наконец снять маску.
Я достала корзину с бельём. Артёмкины футболки с супергероями, носки с космическими кораблями, шорты с карманами, набитыми камешками и прочими "сокровищами". Перебирала, сортировала, складывала. Белое к белому, цветное к цветному. Если бы только жизнь можно было так же аккуратно разложить по стопкам.
Стиральная машина загудела, наполняя кухню монотонным шумом. Я села у окна, глядя на тёмный двор. Где-то там, в этой ночи, моя дочь. Что она делает сейчас? О чём думает? Страшно ли ей?
А вдруг с Катей что-то случится?
Мысль пронзила меня, как всегда, без предупреждения. Острая, беспощадная. Я знала, что её работа опасна. Что каждый день может стать последним. А если я не успею попрощаться?
Сколько раз я представляла этот звонок. Чужой голос. Официальный тон. "Примите наши соболезнования..." И что тогда? Как я скажу Артёму? Как объясню семилетнему мальчику, что мама больше не придёт?
А если Артём останется один?
Я прижала ладони к лицу. Нет, только не эти мысли. Не сегодня. Я прогоняла их, как назойливых мух, но они возвращались — каждый вечер, каждую ночь.
Стиральная машина остановилась. Тишина обрушилась на меня, как волна. Я встала, достала влажное бельё, развесила на сушилке. Артёмкины футболки, мои халаты, полотенца — обычные вещи, обычная жизнь. Зацепиться бы за неё, не думать о страшном.
Но в тишине пустой кухни, под тиканье старых часов, страх возвращался снова и снова. И я шептала в темноту единственную молитву, которую помнила: "Господи, сохрани её. Верни домой. Пусть она увидит, как растёт её сын."
А потом шла спать, зная, что завтра всё повторится. Стирка, кухня, школа — и снова одиночество. И снова страх. И снова надежда, что однажды Катя вернётся насовсем.
Уже лёжа в постели, я смотрела в потолок, на знакомые трещинки, которые в темноте напоминали то карту незнакомой страны, то морщинки на лице старой подруги. Сколько ночей я провела, считая их, когда сон не приходил? Артём давно спал в соседней комнате, его дыхание я слышала даже через стену — ровное, спокойное, детское.
Вытянула руку и коснулась пустой половины кровати. Когда-то здесь спал Николай. Потом эта сторона осталась пустой — навсегда. А теперь я лежала одна, прислушиваясь к тишине квартиры, которая иногда казалась слишком большой для нас двоих.
Мысли о Кате снова нахлынули волной — острой, болезненной. Её лицо на экране сегодня. Усталые глаза. Напряжённые плечи. Она старалась улыбаться Артёму, но я-то видела — что-то гложет мою девочку. Что-то забирает её силы.
Закрыла глаза, и горячая слеза скатилась по щеке, впиталась в наволочку. Одна-единственная слеза — всё, что я могла себе позволить. Никто не видел. Даже себе я не признавалась, что плачу.
Это была не слеза страха. И не слеза жалости к себе. Это была слеза любви — такой огромной, что она не помещалась в груди. Любви к дочери, которая выбрала путь, на котором я не могла её защитить. К внуку, который рисовал маму в форме и мечтал быть с ней рядом.
Как же я люблю их. До боли. До тишины в голове.
Я любила их каждой клеточкой своего усталого тела. Каждым вздохом. Каждым ударом сердца, которое иногда сбивалось с ритма — напоминание, что времени остаётся всё меньше.
Хотелось дать им весь мир. Всю нежность, которая копилась во мне годами. Всю мудрость, до которой я дожила. Всё тепло, которое ещё могли дать мои руки.
Но я не могла вернуть Кате беззаботность. Не могла дать Артёму полную семью. Не могла защитить их от жизни, которая всегда находила способ ударить по самому больному.
Ещё одна слеза скатилась по щеке, и я сердито вытерла её. Нельзя раскисать. Нельзя сдаваться. Не сейчас, когда они обе нуждаются во мне — моя взрослая, сильная дочь и её маленький, ранимый сын.
Я повернулась на бок и натянула одеяло до подбородка. Завтра будет новый день. Завтра я снова буду улыбаться, готовить завтрак, провожать Артёма в школу. Буду сильной — ради них.
А сейчас, в темноте, наедине с собой, я могла позволить себе эту минутную слабость. Эту тихую, невидимую любовь, которая текла по щекам солёными дорожками.
Сон опять не шёл. Я ворочалась на старой кровати, прислушиваясь к тиканью часов и далёкому шуму машин за окном. Когда стрелки показали три ночи, я сдалась. Накинула халат и прошлёпала на кухню. Чай с мятой — старое средство от бессонницы.
Сидя у окна с чашкой в руках, я позволила памяти унести меня в прошлое. Вспомнилась зима девяносто четвёртого. Катеньке было пять. Она бегала по квартире в своём любимом голубом свитере, который я связала ей к Новому году. Две пластмассовые заколки-бабочки еле удерживали непослушные вихры.