— Ладно. Только кофе, — наконец сказала она.
Что-то сдвинулось внутри меня. Ритм, который был отлажен годами тренировок, дал сбой. Сердце пропустило удар, а затем забилось быстрее.
Я не мог понять, зачем предложил это. Зачем хотел, чтобы она согласилась. Это не давало никаких тактических преимуществ. Не приближало к цели операции. Не укладывалось ни в один из сценариев, которые я прорабатывал.
Это было просто... желание. Человеческое, необъяснимое желание провести ещё немного времени с женщиной, которая смотрела сквозь мои маски.
Мы расплатились за покупки и вышли на улицу. Солнце ударило в глаза, и я прищурился. Рядом со мной шла Екатерина — не охранница казино, а просто женщина с пакетом продуктов. Я держался на расстоянии, не нарушая её границ, но всё равно ощущал тепло, исходящее от неё.
Кафе оказалось полупустым — воскресное утро, большинство людей ещё дома. Мы заняли столик у окна. Я заказал чай, она — кофе. Простые напитки, ничего особенного.
И всё же в этой обыденности было что-то пронзительно настоящее. Что-то, чего мне так не хватало.
— Любите музыку? — спросил я, кивнув на динамик под потолком, из которого лилась джазовая мелодия.
— Когда-то любила, — ответила она, и в её голосе я уловил нотки того, что знал слишком хорошо. — Сейчас редко удаётся послушать что-то для души.
— Понимаю. Работа съедает всё время.
— Дело не только во времени, — она сделала паузу, подбирая слова. — Сложно переключаться.
Её слова попали в самую суть. В то, о чём я не говорил ни с кем годами. В то, что превратилось в постоянную, ноющую боль где-то под рёбрами.
— Иногда кажется, что маска приросла к лицу, — тихо сказал я. — И уже не знаешь, где заканчивается роль и начинаешься ты.
Она посмотрела на меня так, словно впервые по-настоящему увидела. Не инвестора, не игрока — меня. И в этом взгляде было понимание, которого я не встречал уже очень давно.
— У вас есть кто-то, ради кого стоит снимать маску? — спросил я, всё ещё глядя в чашку.
Вопрос вырвался сам собой. Слишком личный, слишком близкий. Я ждал, что она уклонится, сменит тему. Но Екатерина удивила меня.
— Мой сын. Артём. Ему семь.
Я поднял глаза. Она смотрела прямо, открыто. Впервые без защитной стены в глазах.
— Он живёт с моей мамой, — продолжила она. — Я вижу его не так часто, как хотелось бы. Работа...
— Требует жертв, — закончил я за неё.
Она кивнула, делая глоток кофе. Что-то сжалось внутри меня. Эта женщина, сильная и одинокая, как и я, отдавала себя работе, жертвуя самым дорогим.
— Должно быть, он гордится вами, — сказал я.
— Не знаю. Надеюсь, что когда-нибудь поймёт.
— Поймёт, — уверенно произнёс я. — У такой женщины, как вы, не мог вырасти сын, который не поймёт.
Я видел, как она ищет в моих словах подвох, скрытый смысл. Профессиональная привычка, которую я понимал лучше многих.
— Было бы странно, если бы у такой женщины не было детей, — добавил я с лёгкой улыбкой. — В вас столько силы и заботы. Это чувствуется.
Её глаза расширились на долю секунды. Я попал в точку. Не льстил, не пытался манипулировать. Просто сказал то, что видел.
— Спасибо, — произнесла она тихо.
Мы допивали напитки в тишине. Хорошей тишине, без напряжения. Просто два человека, которым не нужно заполнять каждую паузу словами.
Когда официантка принесла счёт, я машинально потянулся к нему. Жест, отработанный годами — мужчина платит за столом. Александр Прокопенко всегда платил первым. Это был не просто этикет, а способ контроля ситуации.
Но Екатерина оказалась быстрее. Её рука перехватила счёт с профессиональной точностью.
— Я сама, — твёрдо сказала она, доставая кошелёк.
Я замер. Что-то внутри дрогнуло, сместилось. Память выбросила на поверхность образ — другая рука, другой кафетерий, другая женщина. Лера. Единственная, кто делал так же — перехватывала счёт и смотрела с вызовом: "Я сама".
Я откинулся на спинку стула, пытаясь скрыть внезапное волнение. Екатерина выкладывала купюры на стол, а я смотрел на её руки — сильные, уверенные, с короткими ногтями без лака.
— Не привыкли, чтобы за вас платили? — спросил я, пытаясь вернуть контроль над ситуацией.
— Не привыкла быть кому-то должной, — ответила она, не поднимая глаз.
Я кивнул, принимая её правила. Без спора, без фальшивой настойчивости. Её независимость была не позой, а сутью. И это... подкупало.
— Понимаю. Независимость — не просто слово.
Она подняла глаза, и в них мелькнуло удивление. Словно она ожидала другой реакции. Спора, настойчивости, мужского эго. Но я видел её насквозь. И уважал её границы.