Её брови чуть дрогнули, но она не отвела взгляд.
— В моей работе... в том, чем я занимался раньше... иногда нужно было иметь возможность раствориться. Стать никем.
— А теперь? — спросила она, и в этом вопросе было больше, чем простое любопытство.
— А теперь я хочу стать кем-то. Настоящим. Рядом с тобой.
Я протянул руку через стол, коснулся её пальцев. Они были прохладными, но не отстранились.
— Саша, ты говоришь загадками. Кто ты на самом деле?
Этот вопрос должен был прозвучать обвинением, но в её голосе слышалась только забота. И я понял, что больше не могу прятаться.
— Человек, который много лет прятался. Человек, который совершил ошибки. Человек, который... впервые за долгое время не боится быть собой.
Катя нахмурилась, и на её лице появилась складка между бровями — та самая, которую я уже научился узнавать. Она появлялась, когда Катя чувствовала несоответствие, когда что-то не складывалось в её картине мира.
— А как же твоя работа? Разве ты можешь просто взять и всё бросить?
Вопрос повис в воздухе. Я смотрел на блики света в её глазах и понимал: сейчас нельзя уходить от ответа. Нельзя скрываться за полуправдой.
— Я не хочу бросать. Я хочу завершить, — медленно произнёс я, подбирая слова. — Есть предложение — перейти в аппарат, в одно из правительственных управлений. Чистая работа, аналитика, влияние. Без погонь, без оружия. Настоящая игра, как отец всегда хотел.
Катя слегка наклонила голову, изучая моё лицо.
— И когда ты получил это предложение?
— Три недели назад. Я обдумывал его, — я сделал глоток вина, чувствуя, как горчит во рту. — Раньше я бы отказался. Считал, что моё место в поле, где можно не задумываться о завтрашнем дне.
Я увидел, как её пальцы сжались вокруг ножки бокала.
— А теперь? — спросила она тихо.
— А теперь у меня появилась причина думать о завтрашнем дне. О следующей неделе. О следующем годе, — я протянул руку через стол и коснулся её запястья. — О нас.
Я чувствовал, как под моими пальцами бьётся её пульс — быстрый, взволнованный. Катя смотрела на меня, и в её глазах читалось столько вопросов, столько сомнений, что мне захотелось ответить на все сразу.
— Я понимаю, что прошу многого, — продолжил я. — Переезд, новая школа для Артёма, твоя работа. Но я хочу, чтобы ты знала: я серьёзен. Впервые за долгие годы я не играю роль.
Она медленно кивнула, не отрывая от меня взгляда.
— Мне нужно время, Саша. Нужно подумать. Это не только моя жизнь, но и жизнь моего сына.
— Я знаю, — ответил я. — И я готов ждать столько, сколько потребуется.
Я замер, позволяя тишине раствориться между нами. В этом молчании Кати было больше смысла, чем во всех моих словах. Она смотрела на меня так, будто пыталась увидеть будущее в моих глазах. Но сейчас в нём было что-то ещё. Что-то личное и хрупкое.
— Знаешь, — наконец произнесла она, крутя в пальцах ножку бокала, — я всегда думала, что самое страшное — это когда тебя обманывают. А потом поняла: страшнее, когда сам себя обманываешь.
Она отвела взгляд, глядя куда-то мимо меня, словно видела там картину нашего будущего.
— Я столько лет строила стены, Саша. Столько лет убеждала себя, что могу справиться одна. Что мне никто не нужен.
Я не прерывал её. Каждое слово было как шаг по тонкому льду — один неверный, и провалишься.
— Я боюсь, Саша, — призналась она. — Боюсь поверить и ошибиться. Боюсь разрушить то, что построила для Артёма. Боюсь, что однажды ты проснёшься и поймёшь, что семейная жизнь — не для тебя.
— А я боюсь, что не заслуживаю этого шанса, — ответил я честно. — Но знаю, что никогда не прощу себе, если не попробую.
Я провёл ладонью по простыне на той стороне кровати, где ещё сохранилось тепло Катиного тела. Она ушла час назад — тихо собралась, поцеловала меня в щёку и сказала, что позвонит вечером. Работа в казино требовала её присутствия. А мне предстоял другой разговор.
Телефон лежал на прикроватной тумбочке. Я смотрел на него, как на бомбу с часовым механизмом. Звонок отцу — всегда испытание. Борис Аркадьевич Прокопенко не просто отец. Он — система координат, институт влияния, человек, чьё одобрение я перестал искать, но чьё мнение до сих пор имело вес.
Я набрал номер, который не менялся пятнадцать лет.
— Саша, — голос отца звучал так, будто он ждал этого звонка. — Решил всё-таки вспомнить о родственных связях?
— Здравствуй, отец, — я сел на край кровати, чувствуя, как напрягается спина. — У меня к тебе разговор.
— Слушаю, — в его тоне появилась настороженность. Наши разговоры редко приносили ему радость.