Каждый разговор был коротким, сдержанным. Никакого давления, никаких угроз. Просто констатация факта: "Мой сын попал в сложную ситуацию. Я был бы признателен за объективное расследование."
Они понимали. Все понимали. Система работала именно так — негласные договорённости, взаимные одолжения, тонкие намёки. Я строил эту систему связей годами, и теперь она должна была сработать ради Саши.
В четыре утра мне перезвонил Алексей Валерьевич.
— Борис, дело под контролем. Предварительное заключение будет следующим: девушка без разрешения взяла ключи от машины вашего сына. Он не знал, что она в нетрезвом состоянии. Встречный водитель значительно превысил допустимую норму алкоголя и выехал на встречную полосу. Доказательства будут подготовлены.
Я закрыл глаза. Облегчение смешивалось с горечью. Система сработала. Мой сын будет защищён.
— Алексей Валерьевич, я...
— Не благодарите, — прервал он меня. — Мы все защищаем своих детей. Но, Борис... Александру придётся повзрослеть после этого. Ему пора понять, в каком мире мы живём.
Я вернулся в палату к Саше. Он всё ещё был без сознания. Смотрел на его бледное лицо и думал: когда он очнётся, его мир уже не будет прежним. Лера мертва. И ему придётся жить с этим.
Но по крайней мере, он будет жить свободным человеком. Не за решёткой. Система, которую он так презирал, теперь спасала его.
Я сел рядом с кроватью и взял его безвольную руку в свою. Странно, но впервые за многие годы я почувствовал, что действительно нужен сыну. Пусть он не знал об этом. Пусть никогда не узнает, какие рычаги я задействовал этой ночью.
Главное — он будет жить. А с остальным... с остальным мы справимся.
Через четыре дня Сашу выписали. Я организовал всё идеально — лучшая палата, лучшие врачи, документы готовы заранее.
Саша шёл медленно, опираясь на трость. Переломы срастутся, шрамы побледнеют, но что-то в его осанке изменилось навсегда. Будто позвоночник стал жёстче, а плечи — тяжелее.
В машине он смотрел в окно. Молчал. Я пытался нащупать правильные слова.
— Квартиру я подготовил. Там всё необходимое.
Никакой реакции. Словно разговаривал со стеной.
— Дело закрыто. Официальное заключение — водитель встречного автомобиля превысил скорость и выехал на встречную полосу. Ты не виноват.
Саша продолжал смотреть в окно. Санкт-Петербург за стеклом тонул в мелком дожде — серый, холодный, равнодушный.
— Её родителям выплатят компенсацию.
Тишина. Только дворники размазывали капли по лобовому стеклу.
Я вздохнул и замолчал. Может, ему просто нужно время. Пространство. Я всегда уважал его право на личные границы.
В квартире он сразу направился в спальню. Отказался от помощи, от ужина, от лекарств. Я остался в гостиной, перебирая бумаги и прислушиваясь к тишине за дверью.
На второй день я не выдержал.
— Саша, нам нужно поговорить. О будущем. О том, что дальше.
Он сидел в кресле, глядя на книжную полку, но не видя её.
— Я думаю, тебе стоит вернуться в Москву. Со мной. Там у тебя будут перспективы. Новое начало.
Молчание. Я продолжил:
— Время лечит, сын. Даже такие раны.
И тут он посмотрел на меня — впервые за эти дни по-настоящему посмотрел. В его взгляде была такая боль, что мне стало физически трудно дышать.
— Спасибо, что всё скрыл. Но ты же знаешь — я виноват.
Его голос звучал хрипло, надломленно. Я сжал губы, не зная, что ответить. Как объяснить, что его вины здесь нет? Что система защитила его? Что так устроен мир?
Саша снова отвернулся. Его профиль заострился, стал похож на профиль моего отца — твёрдый, непреклонный. В этот момент я понял: что-то в нём сломалось навсегда. И никакие связи, никакие должности, никакие мои старания не смогут это исправить.
Я сидел рядом с сыном, который был так близко и одновременно бесконечно далеко. И впервые за свою жизнь я, Борис Аркадьевич Прокопенко, не знал, что делать дальше.
В тот вечер я решил действовать. Пятый день, как Саша находился в своей квартире, словно в склепе. Пятый день этой невыносимой тишины.
Я позвонил в "Палкин" — ресторан, куда мы ходили, когда Саша поступил в институт. Тогда он смотрел на меня с гордостью. Тогда всё было просто.
— Особый стол, как обычно, — сказал я метрдотелю. — И пусть подадут тот французский коньяк, что мы пили в прошлый раз.
Саша не сопротивлялся, когда я предложил выйти. Молча надел пиджак, который висел на нём, как на вешалке — похудел за эти дни.