В ресторане нас встретили с подобострастием. Наш столик в углу, вдали от посторонних глаз. Хрустящие накрахмаленные салфетки, серебро, идеально расставленные приборы. Я заказал его любимое — стейк с кровью.
— Я думал, — начал я, пока официант разливал вино, — тебе нужно время. Год. Может, два. Можешь поехать в Европу. Или в Штаты. Деньги не проблема.
Саша смотрел в бокал, не поднимая глаз.
— А потом вернёшься. К юридической практике. У тебя блестящие перспективы, ты знаешь. Мои связи...
— Я подал заявление, — его голос прервал мой монолог. Тихий, но твёрдый. — В органы.
Я замер с вилкой в руке. В органы? Что он имеет в виду? Неужели решил сознаться? Но дело закрыто! Неужели весь мой труд, все звонки...
— Какие органы? — осторожно спросил я.
— Федеральная служба безопасности. Специальный отдел.
Мой бокал звякнул о столешницу. Я смотрел на сына, пытаясь осмыслить услышанное.
— Ты... что?
— Меня приняли. Прохожу подготовку через месяц.
Его глаза наконец встретились с моими — серые, холодные, как петербургское небо за окном.
— Но зачем? — я понизил голос. — Твоё образование, твои таланты... Это же...
— Грязная работа? — он криво усмехнулся. — Да, отец. Именно то, что мне нужно.
Я почувствовал, как внутри поднимается волна — не гнева даже, а отчаяния.
— Ты разрушаешь всё, что я для тебя построил. Всё, к чему ты шёл.
— Нет, — он покачал головой. — Я строю новое. Что-то своё.
Он отпил вина и продолжил тихо:
— Знаешь, что я понял там, в больнице? Что нельзя прятаться за чужими спинами. За твоими связями. Я должен сам... искупить.
Мой сын смотрел на меня, но видел что-то своё — далёкое, туманное. Какое-то своё будущее, в котором мне, кажется, уже не было места.
— Это решение не обсуждается, — добавил он, и я с болью узнал в его тоне свои собственные интонации. — Я уже всё решил.
Через неделю я вернулся в Москву. Оставил Саше деньги, ключи от дачи и свой второй телефон. Он не звонил. Я тоже.
В кабинете на меня навалились отложенные дела, но работа впервые не приносила удовлетворения. Мысли постоянно возвращались к сыну, к его словам, к той пропасти, что возникла между нами.
Павел Степанович, мой давний коллега по Совету безопасности, зашёл ко мне без стука — привилегия тридцатилетней дружбы.
— Выглядишь паршиво, Борис, — он сел напротив, разглядывая моё лицо. — Что с твоим мальчиком?
Я отложил бумаги и потёр переносицу. С Павлом можно было не притворяться.
— Саша уходит в спецслужбы. Полевым оперативником. Говорит, это его выбор.
Павел присвистнул.
— Прокопенко-младший — в поле? Серьёзно? — он покачал головой. — Что ж, парень сделал неожиданный ход.
— Это всё из-за аварии, — я понизил голос. — Он ищет наказания. Искупления. Называй как хочешь.
Мой друг долго молчал, разглядывая меня своими умными глазами.
— Он выбрал свой путь, Борис. Не все дети хотят жить по сценарию отцов.
— Я не ради себя, — горечь прорвалась в моём голосе. — Я ради него. Он губит свою жизнь.
— А может, именно это и есть ради себя? — Павел подался вперёд. — Ты всегда мечтал о династии, о преемственности. Хотел видеть его на своём месте.
Слова ударили больнее, чем я ожидал. Павел знал меня слишком хорошо.
— Он талантливый юрист. У него блестящие перспективы. А теперь что? Грязная работа, риск, никакого будущего.
— Ты недооцениваешь службу, — Павел усмехнулся. — Или переоцениваешь свой путь.
Я отвернулся к окну. Москва расстилалась под нами — город, который я помогал строить, город, где каждая вторая дверь открывалась от моего имени.
— Тебе ничего пока не остаётся делать, как помогать карьере сына, — Павел поднялся. — Пусть поступит в академию госбезопасности. Там хотя бы мозги на место поставят.
Когда он ушёл, я долго сидел неподвижно. Помогать карьере сына... Но как направить его в нужное русло? Как заинтересовать аналитической работой, а не полевой? Как вернуть его на путь, где он будет в безопасности?
Я достал телефон и набрал номер давнего знакомого из руководства ФСБ. Связи всё ещё работали, но впервые я не знал, какими словами начать разговор. Что я скажу? "Присмотрите за моим сыном"? "Держите его подальше от опасности"?
Саша никогда не простит такого вмешательства. Но и наблюдать, как он разрушает себя, я не мог.
Я отложил телефон, собираясь с мыслями. Слова должны быть правильными — не приказ, не просьба об одолжении. Нечто среднее, что не заденет гордость Саши, но обеспечит ему защиту. Набрал номер ещё раз.
— Виктор Семёнович? Борис Прокопенко беспокоит.