Я посмотрел на тело Стрельцова. Он не шевелился — лежал в неестественной позе, с застывшим удивлением на лице. Пуля из Глока сделала своё дело — девятимиллиметровый патрон раскрылся в его груди цветком, разрывая ткани и органы. Такое преимущество современных боеприпасов перед старым добрым Макаровым. Одна пуля — один труп. Без шансов.
Катя поддерживала меня, её руки были тёплыми и сильными. Она смотрела на меня так, будто видела впервые — с удивлением, страхом и чем-то ещё, что я не мог определить.
— Откуда у тебя оружие? — её голос дрожал.
Я попытался улыбнуться, но вышла лишь болезненная гримаса.
— Долгая история, — выдохнул я. — Расскажу, когда выберемся.
Кровь пропитывала рубашку, растекаясь тёмным пятном. Каждое движение отдавалось пульсирующей болью. Я прислонился к столу, чувствуя головокружение.
— Степанов скоро будет здесь, — пробормотал я. — Он всё уладит.
— Кто такой Степанов? — Катя помогла мне сесть на пол, прислонившись спиной к стене.
— Местный. Из наших.
Она прижала к моей ране скомканный пиджак, пытаясь остановить кровотечение. Её лицо было бледным, но в глазах читалась решимость.
— Я думала, ты финансист, — сказала она тихо.
— А я думал, ты просто охранница, — попытался пошутить я, но вместо смеха вырвался болезненный кашель.
— Прости, что не успел раньше, — я сжал её руку. — Я искал тебя. Хотел объяснить.
— Тише, — она приложила палец к моим губам. — Потом поговорим.
В коридоре послышались шаги и голоса. Катя напряглась, её рука скользнула к упавшему пистолету Стрельцова.
— Это Степанов, — успокоил я её. — Мы в безопасности.
Она кивнула, не отпуская моей руки. В её глазах я видел отражение собственных чувств — страх, облегчение и что-то большее. Что-то настоящее, без масок.
Дверь распахнулась. Я закрыл глаза, чувствуя, как уплывает сознание. Последнее, что я помню — её голос, зовущий меня по имени, и тепло её ладони в моей руке.
Глава 20: Борис Аркадьевич
Телефон зазвонил, когда стрелки часов перевалили за полночь. Я только закончил просматривать документы по новому законопроекту и собирался выпить чаю перед сном. Номер не определился, но я всегда отвечаю на звонки – привычка, выработанная годами.
— Борис Аркадьевич? Степанов беспокоит, из Сочи.
Фамилия знакомая. Один из наших региональных сотрудников. Голос спокойный, но с той особой интонацией, когда человек контролирует каждое слово.
— Ваш сын в больнице. Ранение. Жизни ничего не угрожает.
Мир на секунду застыл. Слова прозвучали чётко, но смысл их доходил до меня словно сквозь толщу воды.
— Что случилось? — мой голос остался ровным, хотя внутри всё сжалось.
— Огнестрельное ранение в грудь. Задета верхняя доля правого лёгкого. Сейчас стабилен, операция прошла успешно.
Я резко встал со стула. Чашка, задетая рукавом, опрокинулась, но я даже не заметил.
— Адрес больницы?
Степанов продиктовал название и адрес. Я записал, хотя рука дрогнула – впервые за много лет.
— Кто стрелял? — спросил я, уже набирая на втором телефоне номер своего водителя.
— Местный бизнесмен. Он мёртв. Саша застрелил его при самообороне.
Я не стал спрашивать подробности. Не по телефону.
— Буду через три-четыре часа. Обеспечьте охрану и полное содействие врачам.
Отключившись, я быстро переоделся. Действовал механически, как автомат. Водитель подъехал через семь минут. Дорога в аэропорт казалась бесконечной.
В Домодедово я купил билет на ближайший рейс – через полтора часа. Ожидание было мучительным. Я не позволял себе думать о худшем, но воображение рисовало картины прошлого: Саша в больнице после той аварии, бледный, потерянный.
Мой сын всегда был упрямым. Сильным. Как и я когда-то. Только мне не приходилось получать пули в грудь. Времена изменились, но опасность осталась прежней.
Я смотрел на табло вылетов и думал о том, что никогда не говорил Саше самого главного. Что горжусь им. Что понимаю его выбор, даже если не одобряю. Что люблю его – просто так, без условий и ожиданий.
Объявили посадку. Я поднялся, сжимая в руке билет. Впереди два часа полёта и неизвестность. Но я знал одно – на этот раз я не буду молчать.
Самолёт отрывается от земли, а я застываю в кресле. Ночной Москвы почти не видно — лишь россыпи огней, постепенно тающие в темноте. Я не летал в Сочи много лет. Последний раз был по делам, с министром. Теперь — к сыну. В больницу. Снова.
Откидываюсь на спинку кресла. Усталость наваливается, но сон не идёт. Перед глазами — Саша. Маленький, лет шести. Стоит посреди двора, с разбитой коленкой, губы дрожат, но не плачет. Гордый. Всегда был таким. Даже когда падал с велосипеда, который я подарил ему на день рождения. Поднимался, отряхивался и снова садился в седло. Ни слезинки.