Я сделал глубокий вдох и толкнул дверь. Она скрипнула, выдавая моё присутствие. Специально кашлянул — не хотел напугать женщину, которая так самозабвенно охраняла сон моего сына.
Она вздрогнула и подняла глаза. Покрасневшие, опухшие от слёз, но удивительно ясные. Решительные. В них читалась та внутренняя сила, которую не сломить ни болью, ни страхом. Она плакала, это очевидно, но держалась с достоинством, которое вызывало уважение.
— Я Борис Аркадьевич. Отец, — произнёс я спокойно, хотя внутри всё сжималось при виде бледного лица Саши, обрамлённого больничными трубками и проводами.
Она поднялась — стройная, подтянутая, с военной выправкой, которую не скрыть гражданской одеждой. Слегка наклонила голову — не подобострастно, а с уважением к возрасту и статусу.
— Катя. Я... его подруга.
Простые слова, но в них прозвучало больше, чем она могла выразить. В этом коротком "подруга" скрывалось что-то гораздо более глубокое.
Мы обменялись взглядами — долгими, изучающими. В тишине палаты слышалось только ровное гудение аппаратуры и приглушённое дыхание сына.
— Что произошло? — спросил я тихо, не отрывая глаз от Саши.
Катя заговорила — негромко, сдержанно, подбирая слова с точностью снайпера. Без лишних эмоций, без истерики. Профессионально. Но за этой сдержанностью я чувствовал боль, которую она не могла — или не хотела — скрыть.
— Стрельцов... этот бизнесмен... он угрожал мне. Из-за инцидента в казино. Я работала там. Саша узнал об этом и... — её голос дрогнул, но она справилась. — Он прилетел из Москвы. Нашёл меня. Стрельцов уже был там, с оружием.
Она замолчала на мгновение, словно переживая всё заново.
— Саша закрыл меня собой. Когда Стрельцов выстрелил.
Я слушал, не перебивая. Картина складывалась сама собой. Мой сын, всегда расчётливый и осторожный, бросился через полстраны, чтобы защитить эту женщину. Без выгоды, без плана, без задней мысли. Просто потому, что не мог иначе.
В её рассказе не было деталей — ни о том, как они познакомились, ни о том, что связывало их. Но мне хватило увидеть её глаза, когда она смотрела на Сашу, чтобы понять — она любит его. По-настоящему. Не его статус, не его возможности. Его самого.
— Он спас мне жизнь, — произнесла она тихо. — И я не знаю, как...
— Вы уже спасли его, — перебил я, удивляясь собственным словам. — Я не видел его таким... живым... очень давно.
Она посмотрела на меня — удивлённо, вопросительно.
— Вы даже не представляете, насколько он изменился, — продолжил я, подходя ближе к кровати. — Мой сын не тот человек, который бросается под пули. Был не тот. До вас.
Мы стояли по разные стороны постели — я, проживший жизнь по правилам системы, и она, явно привыкшая бороться с этой системой. Но в этот момент нас объединяло одно — забота о человеке, лежащем между нами.
— Он выкарабкается, — сказал я с уверенностью, которой не чувствовал. — Он сильный. Всегда был сильным.
— Я знаю, — ответила она просто. И в этих двух словах было столько понимания, столько веры, что я невольно поверил — она действительно знает моего сына.
Я вышел из больницы на рассветную улицу. Сочинский воздух обволакивал прохладой, напоминая о том, как давно я не позволял себе таких простых удовольствий — просто дышать полной грудью, не думая о протоколах и регламентах.
Саша. Мой упрямый, своевольный сын. Лежит там, под капельницами, с дыркой в груди. Из-за женщины. Поступок, которого я от него никогда не ожидал. Нерациональный. Импульсивный. Опасный.
И почему-то именно сейчас, глядя на розовеющее небо, я ощутил то, чего не чувствовал уже много лет — гордость. Настоящую, глубинную, до спазма в горле.
Не за его должность. Не за связи. Не за то, что он наконец-то начал подниматься по карьерной лестнице, как я всегда хотел.
За смелость. За то, что бросился защищать, не считаясь с риском. За то, что под всеми этими масками — моими масками, которые я так старательно на него примерял, — оказался настоящий человек. Живой. Способный любить так, что собственная жизнь перестаёт иметь значение.
Я раздавил окурок каблуком. Потом достал телефон и набрал номер, который не использовал уже три года.
— Геннадий Петрович? Борис Прокопенко беспокоит. Да, тот самый. У меня к вам серьёзный разговор.
Разговор был коротким и конкретным. Ситуация требовала вмешательства. Стрельцов мёртв, но у него остались друзья, партнёры, родственники. Кто-то может захотеть отомстить. Я не мог этого допустить.
Не в этот раз. Не когда мой сын наконец-то нашёл что-то настоящее.
Я сделал ещё один звонок — в Москву, своему помощнику. Поручил собрать всю информацию о Екатерине. Кто она, откуда, чем дышит. Не из недоверия — из желания защитить. И её, и Сашу.