Но вот парадокс. Иногда я на полном серьезе задумывался - а зачем ему это необходимо делать?
--А действительно?!--лукаво, бывало, прищуривался он. И когда случалось такое,--можно было говорить уже: все! Кончалась какая-то работа. Пропадало желание, которое каким-то незадачливым образом (почти смеялся он про себя) держалось на какой-то уж и вовсе невидимой нити. И самое обидное заключалось в том, что эта нить, иной раз, была невидима и ему самому.
Тем не менее "работа" продолжалась независимо от каких-то его желаний. Это было то, к чему он как-то бессознательно тянулся.
И Артемьев знал - пройдет какое-то время, и цель на самом деле вновь появится перед ним. И тогда какое-то сладостное тепло разольется внутри него. И он вновь окажется в совсем другом измерении. Совсем не в том, в котором вынужден был находиться доселе.
1.4
Видимо, все действительно скрывалось в его прошлом. Да и не верить в это он не мог. Уже можно было признаться, что именно это, пожалуй, было единственное, во что он еще верил. И что могло бы помочь ему. В ином случае - было как минимум два пути. Искать что-то новое. Или все начинать сначала. И Артемьев знал, что он примет второе. А значит, все равно придется возвращаться к тому, с чего и начинал. И чем, собственно, занимался сейчас.
Артемьев подумал, что раз уж стали возникать (у него) какие-то загадочные вопросы - он должен не терять времени и поскорее, поглубже окунуться в преисподнею своей души.
Бродить там было нелегко. Ведь он, по сути, должен был пробираться в почти непролазной чаще из собственных (когда-то совершенных) поступков, мыслей, каких-то мнений окружающих (а раньше - пока он не выработал какое-то противоядие - ему приходилось считаться с этим мнением).
Что это ему стоило?..
Притом что он знал всегда - даже как вроде бы и принятие чьего-нибудь мнения - вновь было лишь поверхностным слоем. И на самом деле, то, что он при этом думал, иной раз понять было нелегко и ему самому.
Это была настоящая трагедия.
Это была настоящая боль. Боль израненной души. И Артемьев знал - что именно это приближало его к сумасшествию. Когда одна какая-нибудь мысль разом расслаивалась на несколько. И совсем невозможно было сообразить - в чем же истинная сущность. Потому как не было (и не могло быть) какого-то одного мнения. По одному какому-то мнению было для каждого. И одно мнение оставалось для него самого. А еще обязательно было иметь какой-то ложный след. По которому, если потребуется, он пустит преследователей.
И это еще совсем не означало, что какая-то из этих мыслей будет нести в себе положительное начало. Совсем не значит. И вполне возможно, что вновь и вновь на месте всего этого - будет оставаться неизвестность. И он честно не знал - что же было лучше?
Он хорошо помнил свои переживания юности. Скорей всего, это были совсем не те переживания, которые были свойственны большинству подростков. По крайней мере он отчетливо помнил, что никогда ни с кем не находил никакого взаимопонимания. На уровне бытовых вопросов - да. Но не об этом он совсем. Да и это ему бы никогда не было по настоящему интересно. Да и все - на самом деле - касалось его души. Его мечущейся души. Когда мысли, когда хаотичные мысли взрывались в его сознании какими-то вспышками уж совсем необъяснимых желаний. И тогда он вынужден был сдерживать себя, чтобы не сотворить чего-то и вовсе, как будто, неизбежного... (И явно намечаемого...).
В семнадцать, восемнадцать, девятнадцать,- это становилось делать все труднее. Остановить это могло только смерть. Но сделав несколько неудачных попыток (и в итоге признав, что это никогда он не сможет сделать), Артемьеву вдруг захотелось убить кого-то другого. Причем, скорее всего, дело все заключалось в том, что он пришел в своих уж совсем непрекращающихся размышлениях к тому, что убийство - это именно то преступление, после исполнения которого он окажется в совсем другом месте.
Мистики тут не было никакой. Он достаточно изучил уголовный кодекс, чтобы знать срок, который дают по уголовной статье 102 (еще по тому, советскому уголовному кодексу. Молодость 40-летнего Артемьева прошла в Советские времена). От 8 до 15. Или смертная казнь. Причем его вполне устраивали "верхние пределы" срока. (Ну, наверное, чтобы было время "пообжиться" в тюремной камере, да в лагере). Хотя и какие-то "крайности" в виде смертной казни ему были не нужны. Разве что оказаться "под вышкой" (жаргон пришлось тоже изучить, ведь он серьезно готовился),-- и вдруг оказаться "помилованным". (Да он и знал, что родители "высшей меры" не допустят. И задействуют все свои связи, чтобы не допустить подобного. Хотя срока, наверное, избежать не удастся. Но наверняка она будет не такой большой. А там амнистия, или УДО (условно-досрочное освобождение) "за хорошее поведение". В общем, рискнуть было можно).