Но это наверное было. Так. Ну а почему нет?..
Да и, по сути, что было?
Было то, что отец занимал довольно значительный пост. (Сережа об этом догадывался). Входил в состав секретариата ЦК партии (хотя это, скорее, так казалось Сереже Артемьеву, чем было на самом деле). Пользовался всеми льготами, которые устанавливала советская власть для видных своих последователей. (Это было на самом деле). Но вопрос в том, что это-то как раз и было только т. н. внешняя оболочка реальной жизни. Притом что, в то, как и что было "на самом деле",--Сережа Артемьев никогда серьезным образом не вдавался. Хотя и пропускал всю "открывающуюся" ему информацию через свое сознание. Быть может понимая, что этого-то как раз и не стоило делать. Зачем? Ведь не это было важно. Разве из-за этого он любил своего отца? Уважал его. Нет. Совсем не из-за этого. И, конечно же, не из-за того, что его отца уважали другие. И уж тем более не из-за того, что перед его отцом "пресмыкались" все те взрослые дяди, которые только посмотришь на них со стороны (важные такие, со своими водителями, наделенные какими-то полномочиями, наверняка тоже могущие многое себе позволить), и как только появляется рядом с ними отец - и тут же фигуры их превращаются в одно подобие раболепия, и сразу слетает с них вся важность, а отец - отец от них отмахивался как от мух, и вообще ругал всех этих... (ну да ладно, какими словами он их называл), но что видел Сережа (и что сохранилось в его памяти) - это угодничество и раболепие по отношению к отцу. Помнил он это. Конечно же, помнил. Да и наверняка отец занимал намного большую должность, чем об этом даже догадывался (и уж наверняка помнил) Сережа. А может так выходило, что Сережа только раз спросил кем работает его отец, и тот (или кто другой) ответил ему, а Сережа и запомнил. А потом прошло уже какое-то время, и отец его наверняка еще больше "поднялся" вверх, поднялся по иерархии партийных должностей, ценностей и соответствующих этому льгот (почему-то память упорно цеплялась за все эти льготы). Ну а в памяти Сережи осталось только то, что он запомнил когда был совсем маленьким (но уже тогда представлял себя большим). И что же тогда?
Да, впрочем, это ли важно сейчас. Все равно это было то, что скрывалось только лишь за внешней оболочкой. А на самом деле... А на самом деле, Сережа ведь помнил отца совсем другим.
Прежде всего, что-то выходило на первый план из того, что касалось внутреннего мира. И тогда уже и мир отца, и мир воспоминаний о нем делился как минимум на две составляющие. На то, что было известно другим, и на то о чем знал (что понимал) Сережа. И в какой-то мере это могло различаться. Пусть и не настолько, чтобы перед Сережей Артемьевым представали два разных человека. Но если подумать, "повспоминать", сопоставить что-то, что оставалось совсем уж за кадром сознания - то быть может уже так все это и было? И что же тогда? А ничего. Это всего лишь следствие миропонимания и мироощущения Артемьева. Ведь так было всегда. И что-то случилось не именно только сейчас. А всегда, одна и та же ситуация (оценка ее) могла расходиться в нескольких плоскостях. И порой совсем различалось мнение об этой ситуации. Ну а почему бы и нет? Почему, почему бы и нет...
Какое-то особое чувство рождали эти воспоминания. Нет, нет, тепло и удовольствие возникало, шло из мозга и расплывалось по телу - это понятно. Но вот что-то с недавних пор было еще. Какая-то неожиданная боль. Так что Артемьеву вновь уже было трудно сдерживать себя. Хотелось выть, обхватывать голову руками, валяться по полу, быть может даже не скулить тихо в голос - а кричать, звать кого-то на помощь, просить защитить его...
От кого?
Да не от кого было его защищать...
Это все было какой-то платой за ту излишнюю гениальность, которую он всегда ощущал в себе. Его мозг работал совсем не на привычных для большинства оборотах. В несколько раз у Артемьева все происходило быстрее. И за это, конечно же, должна была наступить какая-то особая плата.
То, что жизнь его закончится намного раньше, он знал. То, что сгорит его мозг от испытываемого напряжения, - он тоже знал. И то, что все эти признаки -- были следствием этого, Артемьев тоже об этом догадывался. Так какое же тогда могло быть сожаление? Какое?
Да нет. Никакого сожаления быть не могло. И не должно было быть. Никакого сожаления. Никакого. Сожаления.