И не может быть никак иначе.
Просто не может быть иначе. Не должно быть - иначе".
3.2
"По большому счету, я сказать мог не так-то много. Все что о чем хотел - скрывалось где-то на уровне подсознания. И задача была - как-то вытащить все это оттуда.
Но вот, на сколько я был способен это сделать?
У меня были серьезные опасения что не мог. Но память совсем (и никогда) не считалась с моими опасениями. И я ведь вновь и вновь с нарочитой поспешностью фиксировал на бумаге давно, как считал, ушедшее от меня. И нисколько даже не задумывался - что необходимо мне было как-то замедлить ход времени. Ибо это было не только невозможно. Но и означало, что я бы расписался в какой-то своейнесостоятельности. А этого я действительно боялся.
И даже не то чтобы боялся. Я просто к этому не привык. Ну, хотя бы потому, что не считал для себя возможным делать это.
Да и зачем? К чему-то я ведь все равно приду. Пусть и размышление (да воспоминания) мои несколько затянутся. Но ведь это совсем не означало, что прекратятся они совсем.
И тогда уже вновь и вновь я стремился к чему-то совсем неизведанному мной. Хотя догадывался я - что это буде всего лишь какой-то вариацией когда-то существующего. И не больше не меньше...",-- Артемьев закончил писать. Нет, это, конечно же, было еще не все. Да и не собирался он так скоро завершать все эти воспоминания. И хотя "воспоминаниями" это можно было назвать с какой-то долей условности - это было именно воспоминаниями. Воспоминаниями о тех эмоциональных составляющих некогда совершенных поступков, в которых он, быть может, когда-то повел себя совсем иначе. Совсем не так, как это было нужно. Совсем не так, как это было должно.
Ну и что с того? Разве это действительно было важно?
Но в том-то и дело, что для него это было важно. Очень важно. Невероятно важно. Это было единственное, что у него осталось.
И расставаться с этим - он был не намерен".
3.3
"А иногда я начинал говорить со своим прошлым. И было это совсем не так, как это можно было представить на первый взгляд. Я действительно разговаривал.
Это были пространственные диалоги. Мне совсем не хотелось прекращать их. И как будто в какой-то момент от меня уже начинал ускользать смысл их. Но я не заканчивал.
Я не заканчивал их, как, наверное, дано бы сделал это, если бы дело касалось каких-то живых и реальных людей.
Но те, с кем я разговаривал, они хоть и были когда-то живыми; но я совсем не мог утверждать это. И уж точно - казались они мне теперь совсем ирреальными.
Они парили над пространством. Они возвышались ввысь. Они подчиняли все и всех своему оголтелому крику. И, казалось, уже ничто и не способно было остановить их движения.
Да я и сам, порой, сникал перед их торжествующим плачем.
Да, да,-- они плакали.
В этом плаче было что-то такое занывно-трогательно-печальное,-- что совсем невозможно было не слушать его. Но и слушать,-- и слушать тоже не было сил.
И оставалось только смириться. Смириться с тем, что это и есть. И будет существовать независимо от вашего восприятия этого.
Трудно?
Ну почему же,-- так-то уж трудно?
Скорее... необычно.
Но это совсем не значит,-- что все это было до боли, до печали, до ужаса непонимания - непонятно.
Насколько я отдавал себе отчет в том, что, то, о чем пишу я - необъяснимо (так же как и непонятно) большинству окружающих?
Видимо это было так.
Мне постоянно требовалось призывать к себе в помощники что-то - что помогло бы мне удерживать себя в понимании всего того, что расстилалось передо мной.