Мне не очень хочется сейчас развивать эту тему.
В какой-то мере это все отображено в тех научных работах, которые у меня уже написано достаточное количество (притом что основной научный труд еще не закончен, и скорей всего выльется в несколько десятков томов сочинений). Поэтому я вкратце расскажу, что происходило со мной.
И это важно, потому как... (впрочем, об "уместности" и необходимости ведения подобных записей я уже говорил)".
Артемьев откинулся в кресле.
На душе у него было неспокойно.
Получается - он обманывал всех беззащитных женщин.
"Нет, нет. Я не обманывал их. Я позволял - хотя бы на миг - им пожить в сказке.
С моей помощь они оказывались в том иллюзорном мире, в который всегда стремились. И я никогда не обрывал эту сказку. Просто, как и любая сказка, она не может быть долго. Так за что же я могу себя винить?..".
Нет. О чем-то подобном писать он уже не мог. Видимо Артемьев все же подсознательно чувствовал какое-то чувство вины. И не зависимо от того - как он мог сознательно относиться ко всему этому - в своей душе тревогу он все же испытывал. А значит...
Нет. Ему вдруг расхотелось сейчас говорить (и вспоминать) о чем-то подобном.
Как-нибудь в другой раз...
4.9
Многое Артемьеву было непонятно в этой жизни. Всю жизнь он стремился к какому-то пониманию этой жизни. В чем-то он действительно приближался к этому пониманию. Он планомерно закрывал открытые участки в своем восприятии мира.
Постепенно отвечая на те многочисленные вопросы, которые задавал сам себе. Но его пытливый ум все время выискивал все новые и новые.
Другой кто-нибудь (на каком-то этапе постижения бытия) уже мог бы и смириться, ограничившись уже имеющимися знаниями (знания это то, что позволяло ответить на вопросы), но совсем не таким был Артемьев. Скорей всего наоборот. Число вопросов увеличивалось в прогрессии к уже найденным ответам. И Артемьев давно мог признаться, что этот процесс уже давно настолько захватил его, что он знал - что не остановится никогда.
Да и что было в этой остановке?
Нужна ли она была кому?
Настолько ли она была ему необходима?
Нет. Совсем не нужна. Наоборот. Он должен постоянно идти вперед. И он рад (где-то в глубине души он был действительно рад) что его мозг жаждал получения все новой и новой информации в разрешении невообразимо многочисленных вопросов, которые возникали вновь и вновь; и конца этому совсем даже не намечалось.
Артемьев часто ловил себя на мысли, что тем самым обрекает себя на "вечное" движение.
И это действительно было так.
С этим невозможно было не согласиться.
Но он и не должен, он и не хотел бы никогда с этим не соглашаться.
Наоборот. Он не только уже не мог остановиться, но и рад был обрекать себя на вечное движение.
Оно было важно для него так же, как для иных людей важна обычная вера в жизнь.
А для Артемьева это было всегда несравненно большее, чем обычная вера в жизнь.
Это было самое сильное (какое существовало доселе) стремление к жизни.
Это была самая отчаянная любовь, на которую был когда-то кто-то способен.
И любовь эта была не к какой-то женщине и мужчине. Это была любовь... к знаниям. И такая любовь... многого стоила...
В каскаде внутренних противоречий, которые все чаще раздирали Артемьева, он никогда даже не подумал о том, чтобы признать какую-то одну истину.
Его мозг жаждал всеобъемлимости. Можно было сказать, что Артемьев и сам всегда был многоплановой (и разнохарактерной) личностью. И стремился к многообразию во всем.
Его никогда бы не устроило что-то одно. Его увлекало все.
И точно также, насколько это его увлекало - точно также он стремился заполнить собой все, что только ему представлялось возможным.
И совсем неважно - что это было.
Даже если это было бы все, и с долей неизбежности просматривалась бы невозможность осуществления намеченного - Артемьев бы никогда не отказался от задуманного.
Никогда.
Он слишком любил себя.
Он слишком боялся себя.
Он слишком боялся... останавливаться. И боялся (да и никогда бы не решился) признать, что некогда единожды выбранное направление - было бы выбрано неправильно.
Было бы ложным.
Оно просто не могло быть таким.
Не могло.
Не могло...