Казалось, у него был только один выход. Его смерть. Но... Но этого он тоже, ведь, стремился избежать. Разве мог он принять какой-либо добровольный уход из жизни, кроме как естественного? И даже не то что он бы так и не успел завершить свои труды (в такие минуты он совсем не думал о собственных сочинениях. Они казались ему "никому не нужными". И он не верил, что они когда-либо потребуются кому-нибудь). Но Артемьев действительно, просто не мог думать о своих сочинениях. Просто он знал, что и так жизнь ему отмерит недолго. Совсем не тот срок, который (быть может) ему бы и хотелось. И он знал, что в итоге - все равно не успеет завершить начатое. Что смерть придет намного раньше. И быть может тогда, когда он совсем будет не готов к ней. Да и редко когда мы бываем готовы к смерти. Но уж верно - не будет готов к ней он. А потому Артемьев знал, что попросту не должен уделять такое внимание возможности наступления собственной смерти.
А что до этой ужасающей тревожности... Так он, по сути, и с ней научился справляться.
Нет, нет, окончательно избавиться от нее он не мог.
Но вот как-то трансформировать, преобразовать психическую энергию этой самой тревожности,-- сублимируя ее в творчество - он научился. И пусть это удавалось не всегда. И иной раз отчаянные и неутихающие мысли о самоубийстве окутывали его сознание, завлекая его в самые глубины собственного бессознательного.
Это были самые тяжелые минуты для Артемьева.
Но быть может именно они "закаляли" его. Придавали ему дополнительные силы. Помогали... Они помогали ему жить. Выжить. Помогали ему создавать те самые произведения, которыми потом (он верил в это!) будут зачитываться читатели. И в том, что когда-нибудь произойдет так - была тайная надежда Сергея Сергеевича Артемьева. Надежда... Которая, по сути, и было то единственное, что у него еще оставалось.
Что было кроме нее? Ничего!
Но ведь жить было нужно...
5.9
--По всему выходило, что то, что происходит сейчас с ним - и не укладывается в какие-то привычные рамки...
Артемьев задумался. Если действительно получалось так, то он совсем и не имеет право требовать (от самого себя) чего-то, что позволило бы взглянуть на ситуацию с какой-то другой стороны.
--Но так ли это?
Наверное, все же не так. В ином случае ведь вряд ли, чтобы у него была какая-то возможность даже нынешних, сегодняшних размышлений.
А тем более, невероятно, что это могло бы повториться когда-нибудь еще.
Но ведь не мог же он ошибиться?
Ведь и на самом деле, то, что происходило с ним - было уже даже не началом какого-то безумия.
Это было самое настоящее сумасшествие. Торжество избавляющегося из-под какого-то контроля сознания. И совсем это еще не означало, нисколько не означало, что могло бы когда-нибудь получится так, а не иначе.
И тогда уже выходило, что во многом - виноват и он сам. И совсем незачем искать виновных там, где их попросту не было. Да, наверное, и быть не могло. И уже не думал он, что способен что-нибудь изменить в своей жизни (в своей такой жизни) настолько, чтобы ему самому это когда-нибудь понравилось. Ведь он словно медленно подписывал самому себе приговор. Растягивал подписание этого приговора. А быть может, он уже подписал себе приговор. Но когда этот приговор кто-то приведет в исполнение (быть может даже и он сам по отношению к самому себе) не известно. Да и это, по сути, еще совсем ничего не значит. И уж точно - совсем ничего не означает. Потому как нисколько не важно, что состоится казнь. Важно, намного важнее - что она действительно состоится. И как-то противиться этому - бессмысленно. А воспрепятствовать - невозможно.
Артемьев действительно чувствовал себя не очень спокойно в последнее время. Видимо его мозг уже не справлялся с, все возрастающим, напряжением. Но и остановится Артемьев уже не мог. И можно было сказать, что он сам оказался в таких условиях, когда уже и не нужно было оглядываться назад. Потому как почти ничего там не осталось такого, что принесло бы ему хоть малейшее успокоение. Там была только тревога, боль, разочарование за когда-то совершенные поступки, или и так не сделанные дела.