И это было действительно так.
Но беда заключалась также и в том, что и будущего у Артемьева как бы не было. Он боялся смотреть в свое будущее. Боялся когда-нибудь действительно оказаться там.
И ничего не могло изменить подобную ситуацию. Ничто не могло хоть как-то (положительно) повлиять на нее.
Впереди была пустота. Позади была утрата. И рана. Огромная рана в сердце Артемьева. А его душа, его израненная душа сжалась от этой боли; и казалось ничто не было способно исцелить ее; унять эту боль. Боль, в которую постепенно превращалось и само существование Сергея Сергеевича Артемьева.
Но ведь надо было как-то жить? Надо было как-то находить хоть что-то, за что можно было удержаться, уцепиться,-- чтобы выползти, выбраться из той пустоты, в которую проваливался он.
Но ему, видимо, пока не удавалось рассчитывать на это.
И он тихо страдал. На людях, быть может, и не показывая своего страдания. И отчаяния, которое овладевало им. Которое заполняло его всего без остатка.
Видимо, из-за отчаяния - Артемьев и жил-то все последние годы.
Именно отчаяние вынуждало его жить дальше.
И он не только не мог избавиться от этого отчаяния, но и оно настолько (иной раз) завладевало им, что кто другой давно уже бы ототчаяния опустил руки. Но Артемьев никогда не хотел быть кем-то другим. И это еще было одно отличительное качество его, которое было присуще ему в своей исключительности. И как будто ничто не способно было изменить ситуацию. Да и должно ли было менять ее? Потому как ведь это была его жизнь. И она вполне могла быть именно такой, которая как раз и была у него.
Часть 6 Глава 1
Артемьев все чаще начинал беседовать с самим собой.
В какой-то мере это вызывало в нем беспокойство. Он не только догадывался, но и знал - что это (в итоге) может привести к чему-то не совсем хорошему. Но если в самом начале он еще не уделял такому положению дел всей той серьезности, которая была свойственна его характеру - потом он решил ее и вовсе не замечать. Тем более, что, фактически, разговоры с самим собой могли и не привести к каким-то уж таким (подспудно ожидаемым) последствиям. А вот страх самого ожидания - и мог преждевременно вызвать все то, что он так опасался.
Нет, никаких "голосов" у Артемьева не было. Как не было и какого-то галлюцинаторного бреда, и схожей симптоматики.
Но Артемьев все же не мог совсем не думать об этом. Хотя в иных случаях, наши мысли доставляют нам больше бед, чем ожидаемые последствия вследствие каких-то ситуаций. Но ведь верно и то, что разговоры с самим собой могли быть всего лишь вызваны всей той иллюзорностью существования, в которой, по сути, и находился Артемьев. И положа руку на сердце, иной раз и трудно было сказать: что произошло на самом деле, а что только предполагалось. Так же как и то, что происходило, на самом деле происходило, но только ввоображении Артемьева. И зачастую то, что ему только казалось - подменяло настоящее положение дел. Причем подменяло настолько, что Артемьев и верил этому (тому, чего на самом деле никогда не было), и переживал из-за этого, и даже - стыдно сказать - боялся повторения подобного.
Тогда как на самом деле ничего и не происходило.
Это был маскарад. Маскарад души. И его сознание настолько привыкло к чему-то подобному, что совсем не улавливало грани между правдой и вымыслом. А душа его переживала за, по сути, никогда не совершаемое (а только привидевшееся ему) также, словно это действительно происходило в реальности. Насколько, конечно, это было все оправданно? Да, если честно, у Артемьева и не было сил думать об этом. Он только отмечал про себя, что с каждым днем ему становится все труднее справляться с возраставшим (внутри себя) напряжением. Его мозг поистине работал на каких-то чудовищных оборотах. А Артемьев совсем не знал, сколько он еще способен выдержать этой гонки.
Но это совсем не означало, что он хоть на йоту замедлил свое движение. Конечно же, нет. Быть может даже наоборот, зная о том, что все равно надолго его не хватит, Артемьев все больше и больше накручивал обороты. Так что, выходило, какие-то мысли о скором окончании жизни или наступавшем сумасшествии - уже и не возникли так часто. А если так все же случалось -он лишь молча констатировал наступление их.
Но о какой-либо "победе" Артемьев не думал. Он настолько приучил себя спокойно относится к всевозможным "подаркам" от судьбы, что почти совсем и не обращал на них никакого внимания. Лишь, быть может, что-то отмечал где-то в глубине себя. И не более.