В ином случае можно было бы подумать, что это он вершитель судеб. Что было бы считать исключительно ошибочно. Потому как не мог он распорядиться - и своей собственной судьбой.
Но на самом деле... На самом деле Артемьеву было необычайно трудно помнить о том, что его труд - может так статься - что будет не то что "бесполезен", а не дойдет до читателей. Быть может ему необходимо было хоть частично начинать публиковать его?
Ведь необязательно было разом обрушивать на читателя весь каскад мысли, структурированной (по сути) в течение десятилетий. А значит, он просто обязан был начинать хоть с чего-нибудь. Тем более что и наверняка это значительно поддержит и его силы. Его душевные силы. Силы, которых становилось все меньше и меньше. И которые (как будто бы) совсем "не восстанавливались". Словно не из-за чего было вызвать то, чтобы как-то способствовало какому-то восстановлению. Подобному восстановлению. Тому восстановлению, что могло бы, быть может (да и наверняка это так и было),-- способствовать рождению новых жизненных клеток, в которых так нуждался его мозг.
И, тем не менее, Артемьев верил, что не все так плохо. А быть может даже если поразмыслить еще, то все и совсем не плохо. А то, что сейчас происходило с ним,-- не это ли помогало ему в творчестве? Не это ли настолько питало его мысли, давало его психике топотрясение (не очень удобно об этом говорить, но ведь это было так),-- которое в последующем проецировалось в его творчество. И тогда уже получалось, что и самые лучшие, самые сильные его строчки получались именно тогда, когда до этого он испытывал самое большое потрясение. Когда его психика находилась под высочайшим "прессингом" душевного беспокойства. Когда уже, казалось, и нет иного выхода - как только... застрелиться...
От отца у Сергея Сергеевича остался пистолет. Артемьев почти не знал историю приобретения оружия своим родителем. Он знал только, что это был именной пистолет, и к нему было разрешение подписанное лично министром Щелоковым. Ну, быть может, не им самим. Но то, что там стояла подпись одного из высших руководителей советского государства,-- было точно. Правда вот, само разрешение отец увез с собой за границу. Пистолет он везти побоялся (опасался проблем с таможней). Но вот "разрешение" он зачем-то взял. Может как память?.. Память о времени былого величия...
И пистолет остался у Артемьева. Он давно уже его не доставал. И даже почти позабыл, где тот лежит. Но если потребуется,-- Артемьев знал что тотчас же найдет его. И...
Нет. Вряд ли он был способен убить себя. Да и к этому не было таких уж причин. А с тех пор как Артемьев начал писать - он нашел удивительный способ избавления (пусть только временного) от подобных состояний; сублимируя свою тревогу в творчество.
И видимо когда его "научное" творчество перестало так-то уж "помогать" ему в этом,-- он и занялся художественным. И можно сказать, в этом удивительным образом преуспел. Потому как ему очень нравилось самому - как он пишет; о чем пишет; и он знал - почему он пишет. И это самым необычайным образом поддерживало его силы. И как раз давало ту уверенность, без которой, в общем-то, Артемьев уже себя никогда и не мыслил.
И это было самое упоительное чувство из всех испытываемых им в последнее время. И вполне можно сказать, что Артемьев наслаждался величием момента. И уже если бы возник перед ним выбор: избавиться от надвигающегося кошмара разума - но за это нужно было бы перестать писать,-- Артемьев ни за что бы не согласился. Он знал, что и так избавиться. Ну, если не совсем, - то хотя бы значительно отдалит момент наступления подобного. И для этого нужно было всего лишь продолжать заниматься тем, чем занимался он. И ничего, почти ничего более.
И Артемьев верил в это...
6.4
Такие минуты (точно также перераставшие в часы, бывало - долгие часы) Артемьев тоже любил. Это было время, когда у него внутри все торжествовало. А он уже не считал (где-то у себя в подсознании) себя таким несчастным, как зачастую он подспудно чувствовал все прошедшее время.
Быть может ему даже хотелось громко рассмеяться, закричать от радости, как-то выразить свой восторг,-- который испытывал он в эти дни.
Они повторялись не так часто. И потому были особенно ценны Сергею Сергеевичу. Он начинал верить, что в действительности - все и не так уж плохо. А то и совсем даже неплохо. И действительно хорошо.