6.7
"Скорей всего, самому себе мне еще хотелось сказать о многом. Но выходило так, что я иной раз откровенно боялся какого-то подобного своего желания. А быть может, я опасался тех последствий, которые могли наступить после подобных моих "откровений". Ведь выходило так, что мне совсем ничего не хотелось от себя скрывать. И я всегда был искренен с самим собой. А когда случались эти "откровения" - я совсем не хотел останавливаться. И, соответственно, отмалчиваться. И старался поделиться всем, что доселе таилось в моей душе...
Я мучительно больно переживал то, что произошло с родителями. Я был уверен, что не додал им того тепла, которое в моем сердце предназначалось для них. Оно так и осталось там. Нерастраченным оно хранилось, вызывая в моей душе какие-то противоречивые чувства. Чувства, основными из которых была боль, рождаемая осознанием грехов прошлого.
Я знал, что мне следовало вести себя совсем иначе. Но ведь и я слишком торопил события, слишком "хотел жить". А потому,-- то, что происходило рядом со мной - к моему теперешнему сожалению выпадало из сферы моего внимания.
Тогда мне почему-то казалось, что ничего страшного не происходит. Я как будто был уверен, что всегда при желании смогу вернуться назад, к тому, что было недоделано мной. Но так выходило, что проходили годы - а я продолжал жить исключительно будущим. Помня, конечно же, помня о прошлом. Но получалось так, что все эти мои воспоминания, совсем как будто и не говорили мне, что нужно вернуться назад. Довести до конца то, на выполнение которого появлялись лишь "намеки". Эти "намеки" исходили из моего сердца. Которое совсем еще не было "испорчено" так же, как моя душа. Душа, которая искала извечного покоя. Но я как будто намеренно делал все противоположное, чтобы только этот покой не наступил.
Я не оглядывался назад.
Тогда я совсем не оглядывался назад.
Я стал делать это намного позже. Когда уже произошла та трагедия, последствия которой я теперь всегда буду ощущать в себе. И уже ничто не способно будет привести к какому-то моему искуплению вины. Потому что этого не может наступить. И не потому, что я этого не хочу. Хотя, наверное, можно сказать и так. Потому как я обязан (я обязан сам себе) жить с ощущением этой вины. Вины за мое прошлое поведение. Это было мое искупление вины. И об этом я буду вспоминать всегда. Потому что я просто обязан помнить об этом. Память,-- это невольное подтверждение того, что во мне еще осталось что-то чистое и светлое. А искренность... Искренность, к сожалению, здесь совсем и не причем. Можно вполне быть искренним,-- и при этом оставаться законченным мерзавцем. Это та философская правда жизни, которая неизбежна - в своей правоте. Которая существует совсем независимо от того, что кто-то об этом думает. Которая, как бы, сама по себе. И которая, которая невольно притягивает внимание с одной стороны - своей какой-то "незащищенностью". А с другой... А с другой это то, от чего мы совсем не можем избавиться. От которой мы и не должны избавляться. Потому что... Потому что - зачем тогда жить?..".
6.8
Случалось, что-то подталкивало Артемьева в его работе. В его творчестве. И тогда он (почти не отдыхая) просиживал целые часы над своими рукописями. И пока окончательно не наступало чувство внутренней "исчерпываемости" (когда ему на сегодня уже не было что сказать),-- он не останавливался. Справедливее конечно сказать - он не мог остановиться. Да он бы и ни за что не позволил себе сделать это.
Артемьев боялся остановиться. Он боялся упустить то вдохновение, которого, несмотря на то, что как вроде было всегда и было у него в избытке - ему все равно всегда не хватало. И он ненасытно набрасывался на лежащие перед ним листы бумаги. Листы, постепенно превращавшиеся в исписанный его каллиграфическим почерком "кладезь мудрости".