И совсем невозможно было ему избавиться от осознания важности момента. Потому как он знал, что все, чем он занимался,--на самом деле необычайно важно. Что ничто в его жизни не могло сравниться с тем, что оставалось запечатленным на этих листах бумаги. И что было важно. Очень важно. Что бы он ни говорил, и как бы не считал иной раз. Ведь это было как бы подтверждение его жизни. То, что "подтверждало" эту жизнь. То, что словно давало индульгенцию на все, что происходило с ним в течение жизни. На все поступки, совершаемые им в течение этой жизни. И именно все эти записи - оправдывали все, что совершил, или что мог он совершить. И от осознания сего факта - в нем появлялось именно то состояние уверенности, которым он очень, необычайно дорожил. К появлению которого Артемьев стремился.
Это было ощущение какого-то внутреннего превосходства над всеми невзгодами, которые он мог когда-либо испытать. И он верил в свое творчество - как верят в самую счастливую исцеляющую молитву. Потому что именно его творчество - это была его Библия. Его книга Бытия. Книга жизни. Книга, по которой он строил жизнь. Книга, по которой он верил - будут строить жизнь другие. И он просто бы обязан успеть как можно больше написать. Чтобы как можно меньше осталось неразрешенных вопросов. Ибо не было ничего страшнее и опаснее для него - чем оставленных неразрешенных дел.
..........................................................................................
Артемьев, конечно же, был не безгрешен. Но и все понятия греха - можно было понять в контексте относительности; той относительности, благодаря которой, одно и тоже произошедшее событие можно было истолковать по-разному. А значит, точно также и осознать это. По- разному.
И совсем необязательно было цепляться за ростки какой-то неуверенности, обнаруживающиеся при этом. Ведь, по сути, это было совсем даже и не важно. Ведь не было ничего, что нельзя было истолковать в ту, или иную сторону. Но ведь обязательно (и намного важнее) была сама способность к какому-то истолкованию.
И для Артемьева важно было именно это.
6.9
Вот что, наверняка, может еще показаться важным. Я в некотором роде всегда жил совсем не той жизнью, которой жил на самом деле. И здесь нет чего-то необычного. Все дело в том, что как только я оказывался в каком-то обществе (зачастую, без моего особого желания на то), я тотчас же принимался играть своеобразную роль, в которой от меня самого, от меня "настоящего", была лишь малая (а то и совсем незначительная) часть.
И по-своему это было уникально.
Но считать так, значит совсем не понимать ту трагедию, которая назревала в моей душе.
Эта трагедия, скорей всего, никогда бы не смогла вылиться в действительно что-то фееристично - натуральное. Я попросту никогда бы это не мог себе позволить. Никогда. Я мог думать об этом, желать этого, но никогда ни к чему это привести бы не могло.
И это была действительно трагедия. Безмолвно, почти без какого-либо внутреннего сопротивления и протеста, я позволял самому себе играть по жизненным правилам (заранее принимая любые условия), которые были установлены до меня. И совсем не предполагали моего какого-то участия. Они словно совсем не предполагали и моего существования. Но если уж так выходило, что я "оказывался рядом" -- как бы предусматривалось само собой - что с моей стороны какое-то возражение не появится.
Хотя, замечу, на самом деле так, конечно же, не было.
Но и мои какие-то страдания (которые просто не могли не возникнуть), "всерьез" никто не принимал. Как будто совсем не было их. Не было меня. Не было чего-то, что могло бы помешать существованию того положения дел, которое давно уже сложилось. И сложилось, конечно же, в том числе и по моей вине. Ибо произошло это без какого-то протеста с моей стороны. А когда нет "протеста" -- можно предположить, что человек или об этом не знает (что давало какие-то шансы на его реабилитацию), или,-- не хочет знать. И что было страшнее - совсем неизвестно.
Но что я мог предложить миру? Обманывать мне никогда никого не хотелось. Даже в те минуты, когда я, вроде как, и чувствовал что это можно сделать (ради собственного самосохранения), я все равно не делал. Да и возникали подобные мысли всего раз, два. А потом они уже каким-то образом обходили мое сознание. Так что я, быть может, уже был и благодарен им за то, что они не искушали меня.