Конечно, мне трудно приходилось из-за того, что пока не было того всеобщего признания, которого, (бессознательно), конечно же ожидал. И при этом я вполне отдавал себе отчет, что если когда такое и случится, то я уже не застану этого. А что будет после нашей смерти? Можно тешить себя любыми ожиданиями предполагаемого иллюзорного будущего. Но что будет на самом деле - разве уготовано нам о том знать?
Впрочем, если это способно придать какие-то силы дню настоящему, то несправедливо было бы и отказываться от подобного.
И все же я хотел бы кое-что обозначить более четче. Мои (встречаемые по ходу повествования) предположение о какой-либоисключительности,-- совсем не должны ни смущать, ни (тем более) зарождать у вас ростки какого-то недоверия, а отсюда и - "недолюбливания" меня. Почему? Я специально вспомнил о том, что кому-то ведь может показаться и так. Но тогда уже спешу уверить, что, большей частью, суть всех хвалебных речей о самом себе,-- это только лишь желание как-то подстегнуть самого себя в работе. И не более. Потому как все исходит, опять же, к специфике моей собственной психике. Когда одобрение и приветливость - вызовут восторг и воодушевление (а значит и вдохновение, и подъем творчества), а какая-то критика - лишь способна отбросить назад. И потому приходится защищаться от нее тем образом, что стараться просто не замечать ее. Списывая атаки критикующих,-- на всю эту несчастную психопатологичность их души, вынуждающую искать какие-либо способы внутреннего удовлетворения; а известно, что большинство из нас способны приподняться в своих глазах только после того,-- как "опустили" в этих самих "глазах" других.
И, конечно же, все мое какое-то упоминание о какой-то своей беззащитности,-- совсем даже не из-за того, что это и на самом деле так. Но что верно наверняка, это то, что совсем не хочется отвлекаться на какие-то мелочи, стремясь доказать кому-то,-- что-то - о себе. Зачем? На мой взгляд, это-то как раз и есть ошибка. И я бы никому не советовал когда-то этого делать. Потому как все "доказательства" должны быть только для самого себя. И сам человек, лучше, чем кто-то другой, знает на что он способен. Какой потенциал заложен в нем. Что таится и скрывается в его мыслях (а я, если угодно, в какой-то мере различаю два семантически родственных понятия: таиться и скрываться); и уже потому, необходимо всегда предоставить человеку самому - взлетать к каким-то вершинам; самому - "раскрыться"; самому - стать тем, кем он, собственно, и должен стать.
И ничего нет страшного в том, что по началу человек становится таковым - лишь в своих собственных мыслях. Ведь потом он обязательно достигнет этого же - и "на самом деле".
6.10
Артемьеву очень многое было дано, как говорится, "от природы". Но в отличие от тех, кому было дано, быть может, не меньше, он как-то быстро научился этим пользоваться. Но стал пользоваться ровно настолько (и только лишь для того), чтобы еще больше развить свойприродный потенциал. Потому как чувствовал он, что нет ничего губительнее для таланта, чем тешить себя надеждой о наличии этого самого таланта - и, тем самым, ничего не делать для приумножения его.
Он так не мог. Он знал, он как никто другой знал, что должен трудиться еще больше. Больше чем кто-либо другой. Потому что только так (и только так!) можно действительно добиться многого. И максимально развить этот талант. И необходимо было постоянно совершенствоваться. Само - совершенствоваться. И Артемьев работал.
Свой сон он уже давно сократил до нескольких часов.
Самое главное после пробуждения было - не дать чужим мыслям проникнуть в свой разум. Ни откуда нельзя было получать никакие "подсказки". И потому, стоило ему только проснуться, он начинал (до изнеможения) работать над своими рукописями.
И так продолжалось до позднего вечера. (Когда ему уже не было "о чем сказать" в этот день).
Но и тогда он, конечно же, не "останавливался". Он просто возвращался к книгам. Это была научная литература (философия, глубинная психология, литературоведение, история, социология...), и художественная литература (проза и поэзия). Теперь его мозг жадно вбирал в себя мысли других. Перерабатывал там. С чем-то не соглашался (и тогда от этого безжалостно избавлялся), что-то откладывал в глубины собственного сознания. Что-то потом каким-то образом трансформировалось в собственные мысли. Что-то - ожидало "своего часа". Но его мозг продолжал работать. И по настоящему он мог отдохнуть только под утро. Когда Артемьев в изнеможении доползал до кровати, тотчас же засыпая. (Если, конечно, был сон. Ведь могло так получится, что, промучившись с четверть часа, он вскакивал, и продолжал работать еще несколько часов; подстегивая себя крепким чаем, кофе, и сигаретами).